— Не купил он меня ни золотом, ни лестными обещаниями, потому что знал, что я непродажен и придворных милостей не ищу; не ослепил он меня и блеском царского ореола, потому что в высоких сферах вдохновения, куда достигает мой дух, я привык созерцать сияния гораздо более яркие; не мог он и угрозами заставить меня отречься от моих убеждений, ибо, кроме совести и Бога, я не боюсь никого, не задрожу ни перед кем. Я таков, каким был, каким в глубине естества моего останусь до конца дней; я люблю свою землю, люблю свободу и славу Отечества, чту правду и стремлюсь к ней в меру душевных и сердечных сил (95, 213–214).
Николай I чувствовал внутреннее противление поэта верховной власти. Это вызывало у него раздражение и недоверие к поэту.
От романа к сатире. Во второй половине 1820-х годов Пушкин написал поэму «Полтава», множество стихотворений и два произведения прозы — «Арап Петра Великого», «Роман в письмах», продолжал работать над последними главами «Евгения Онегина». На написание седьмой главы романа в стихах ушло два года. Начиналась она первоначально с 36-й строфы, в которой рассказывается о приезде Лариных в старую столицу:
Но вот уж близко. Перед ними
Уж белокаменной Москвы,
Как жар, крестами золотыми
Горят старинные главы.
По существу, семье Татьяны в строфе посвящено лишь два слова («перед ними»), остальной текст — воспоминания поэта о встрече с древней столицей после возвращения из ссылки и гимн великому городу:
Ах, братцы, как я был доволен,
Когда церквей и колоколен,
Садов, чертогов полукруг
Открылся предо мною вдруг!
Как часто в горестной разлуке,
В моей блуждающей судьбе,
Москва, я думал о тебе!
За пятнадцать лет разлуки у поэта, конечно, было немало времени и случаев, чтобы вспомнить о родном городе и поразмышлять о истории бывшей столицы:
Москва… как много в этом звуке
Для сердца русского слилось!
Как много в нём отозвалось!
Да, прошлое города, объединившего вокруг себя разрозненные княжества и возглавившего борьбу Руси с враждебным окружением, насыщено многими знаменательными событиями, но поэт вспоминает о последних, наиболее ему близких:
Вот окружён своей дубравой,
Петровский замок. Мрачно он
Недавнею гордится славой.
Напрасно ждал Наполеон,
Последним счастьем упоённый,
Москвы коленопреклонённой
С ключами старого Кремля:
Нет, не пошла Москва моя
К нему с повинной головою.
Не праздник, не приёмный дар,
Она готовила пожар
Нетерпеливому герою,
Отселе, в думу погружён,
Глядел на грозный пламень он.
Петровский замок — это Петровский дворец (Ленинградское шоссе, 40). Он был построен на подъезде к Москве в 1776–1796 годах по проекту архитектора М. Ф. Казакова. Эффектное сооружение в виде средневекового замка хорошо сохранилось до нашего времени. Спасаясь от пожара, французский император провёл в нём два дня — 5 и 6(17–18) сентября. Пожар ошеломил его. На острове Святой Елены Наполеон говорил доктору О’Мира:
— Одно это не было предусмотрено: кто бы подумал, что народ может сжечь свою столицу? Я был готов ко всему, кроме этого.
За пятнадцать лет беспрерывных войн Наполеон привык к тому, что вражеские столицы сдавались без сопротивления и ему подносились символические ключи от них. В России этого не случилось. Более того, русские сами сожгли древний город. А это означало одно: царь не будет просить мира. Два дня раздумий в Петровском дворце привели завоевателя к мысли о том, что «брат» Александр не явится в Москву «с повинной головою» и мир русским он должен предложить (как победитель) сам. Считать себя победителем было его последним счастьем в России.
…Пушкин отдавал должное личности Наполеона, но, как говорится, знал меру. На 1820-е годы пришёлся расцвет бонапартистского движения и славословия покойного императора. Как-то Александру Сергеевичу попалось стихотворение «Т’en souviens-tu, disait un copitaine». Автором его Пушкин считал П. Беранже, поэтому на бахвальства героя его опуса ответил «Рефутацией[64] г-на Беранже» (1827):
Ты помнишь ли, ах, ваше благородье,
Мусьё француз, г… капитан,
Как помнится у нас в простонародье
Над нехристем победы россиян?
Хоть это нам не составляет много,
Не из иных мы прочих, так сказать,
Но встарь мы вас наказывали строго,
Ты помнишь ли, скажи, …?
Отклик на воспоминания ветерана Великой армии дан поэтом в откровенно ироническом стиле: это и издевательское «ах» перед обращением «ваше благородие», и нарочитое искажение слова «месье», и ругательство за следующим. Основной текст строфы заканчивается четырьмя строчками, которые станут рефреном ко всем следующим. Стихотворение построено в форме ответа французскому офицеру (явно из благородных) простого русского солдата, который не стесняется в выражениях, пересыпая свой монолог матом. Он тоже не новичок в ратном деле, а потому начинает свои воспоминания с довольно отдалённого времени:
Ты помнишь ли, как за горы Суворов
Перешагнув, напал на вас врасплох?
Как наш старик трепал вас, живодёров,
И вас давил на ноготке, как блох?
Хоть это нам не составляет много,
Не из иных мы прочих, так сказать,
Но встарь мы вас наказывали строго,
Ты помнишь ли, скажи,…?
От воспоминаний о Суворове старый солдат обращается к тому, кто мог бы стать достойным соперником гениальному русскому полководцу:
Ты помнишь ли, как всю пригнал Европу
На нас одних ваш Бонапарт-буян?
Французов видели тогда мы многих…
Да и твою, г… капитан!
Хоть это нам не составляет много
Не из иных мы прочих, так сказать;
Но встарь мы вас наказывали строго,
Ты помнишь ли, скажи…?
В следующих двух строфах схематично упоминается о двух событиях Отечественной войны — пожаре старой столицы и отступлении Великой армии, превратившемся в беспорядочное бегство:
Ты помнишь ли как царь ваш от угара
Вдруг одурел, как бубен гол и лыс,
Как на огне московского пожара
Вы жарили московских наших крыс?
Хоть это нам не составляет много,
Не из иных мы прочих, так сказать,
Но встарь мы вас наказывали строго,
Ты помнишь ли, скажи,…?
Ты помнишь ли, фальшивый песнопевец,
Ты, наш мороз среди родных снегов
И батарей задорный подогревец,
Солдатский штык и петлю казаков?
Хоть это нам не составляет много,
Не из иных мы прочих, так сказать,
Но встарь мы вас наказывали строго,
Ты помнишь ли, скажи,…
Свои назидания недавнему противнику старый солдат закончил напоминанием об апогее русского оружия и русского великодушия:
Ты помнишь ли как были мы в Париже,
Где наш казак иль полковой наш поп
Морочил вас, к винцу подсев поближе
И ваших жён похваливал да…?
Хоть это нам не составляет много,
Не из иных мы прочих, так сказать,
Но встарь мы вас наказывали строго,
Ты помнишь ли, скажи,…?
Казаки в Париже
Из-за обилия матерщины стихотворение «Рефутация г-на Беранже» не печаталось, но оно широко распространялось в рукописном виде и пользовалось большим успехом. Патриотически настроенные круги разделяли точку зрения поэта на необходимость отпора инсинуациям Запада.
Здесь кстати заметить, что отечественные пушкинисты избегают упоминать о стихотворении «Рефутация г-на Беранже». А всякого рода «доброхоты» России с удовольствием распространяются о нём. Ю. Дружников, автор пасквиля «Доносчик 001, или Вознесение Павлика Морозова», позднее — профессор Калифорнийского университета и вице-президент Международного ПЕН-клуба, так охарактеризовал «Рефутацию г-на Беранже»: «Одно из самых неуместных стихотворений Пушкина хвастливо-патриотические вирши о победе христиан над „нехристями“. Приём, использованный в этих стихах, — обвинение иностранцев во всех смертных грехах и восхваление „наших“. Иностранцы — нехристи, живодёры, блохи. Бить, стрелять и вешать их — подлинное наслаждение, и автор издевается над побеждёнными когда-то французами. Ещё никто, кроме Пушкина, кажется, не гордился тем, что русская армия — это мародёры и насильники» (35, 227–228).
И это пишет профессор, к тому же русский по национальности! Впрочем, оставим эмоции и разберёмся с замечаниями Дружникова по существу.
Критика Пушкина особенно задело, что в стихотворении иностранцы названы нехристями. Это говорит о том, что он не знает (а скорее делает вид, что не знает) общеизвестного факта: во время Великой французской революции религия в этой стране была отменена и молодые солдаты Великой армии были неверующими, потому и безобразничали в православных храмах. Объясняя причины святотатства французов, настоятель московского костёла Святого Людовика аббат Сюрюг говорил:
— Вам будут понятны отношения этих войск к христианской вере, когда вы узнаете, что при 400 тысячах человек, перешедших Неман, не было ни одного священника. Для них «религия» — слово, лишённое всякого смысла.
То есть Пушкин не обзывал солдат и офицеров Великой армии нехристями, а констатировал этим понятием непреложный факт, о котором знал каждый его современник[65].
Но пойдём далее. «Бить, стрелять и вешать их — подлинное наслаждение». Перечитайте стихотворение, и вы этих слов в нём не найдёте. Это клевета продажного писаки на нашего национального поэта.