А на чём основывается его утверждение, что «русская армия — это мародёры и насильники»? На том, что в Париже, освобождённом от власти Наполеона, победители не пренебрегали ласками женщин. «А существовали ли когда-либо на грешной земле армии, игнорировавшие прекрасную половину человечества?» — спросим мы критика. Это, во-первых. А далее мы напомним заморскому профессору, что во все времена француженки славились лёгкостью поведения. Характеризуя их нравы, русский офицер Ф. Н. Глинка восклицал:
— Избави Господи от мора, потопа, огня и французского духа!
Да и официальных данных о мародёрстве и насилиях русских солдат нет. Бросая им обвинение в этом, Дружников отрабатывает свои долги заокеанским «благодетелям» и в радении перед новыми хозяевами не останавливается перед клеветой на величайшего русского поэта.
…Одному из своих стихотворений («Герой») Пушкин предпослал эпиграф, который раскрывает его смысл, — «Что есть истина?» Для поэта было истиной, что великий человек без сердца, без простых человеческих чувств и нравственности не может почитаться героем, какие бы свершения ни венчали его имя. Антигероем для поэта был Александр I.
Уже на заре своей юности Пушкин интуитивно почувствовал к нему недоверие и, работая над стихотворением «Воспоминания в Царском Селе», признавался, что личность царя не вдохновляет его:
Достойный внук Екатерины!
Почто небесных аонид,
Как наших дней певец, славянской бард дружины,
Мой дух восторгом не горит?
А когда юный выпускник лицея узнал о неприглядной роли Александра I в судьбе собственного отца, он совершенно пал в его глазах, что отразилось на его творчестве: «Вольность», «Двум Александрам Павловичам», «Сказки» («Ура! В Россию скачет кочующий деспот»), «Кинжал», «Недвижный страж», отдельные строфы в романе «Евгений Онегин». Более того, поэт помышлял об убийстве царя, в чём признавался ему в письме от 22 сентября 1825 года, к счастью, не отправленном адресату (10, 791).
И вот при таком настрое к покойному государю Александр Сергеевич стал свидетелем культа его личности, возведения убийцы отца в ранг Благословенного, царя царей и русского Агамемнона. Славословие почившего, приписывание ему всех заслуг по итогам Отечественной войны и заграничных походов возмущали поэта. Это было лицемерием власти и напоминало ханжество самого Александра I. Итогом раздумий поэта стало стихотворение «К бюсту завоевателя» (1829):
Напрасно видишь тут ошибку:
Рука искусства навела
На мрамор этих уст улыбку,
А гнев на хладный лоск чела.
Недаром лик сей двуязычен.
Таков и был сей властелин:
К противочувствиям привычен,
В лице и в жизни арлекин.
При жизни Пушкина стихотворение не печаталось — слишком узнаваем был портрет «завоевателя». Кстати, о названии. Оно говорит о том, что поэт не очень-то был убеждён в необходимости заграничных походов русской армии и освобождении народов Европы от наполеоновского засилья (будучи вхож в семью М. И. Кутузова, по-видимому, знал его точку зрения по этому вопросу). Русская кровь была ему дороже славы, за которую наше Отечество расплачивается по сей день.
…Кроме стихотворения, посвящённого изображению Александра I в мраморе, Пушкин написал и заметку об этом произведении искусства: «Торвальдсен, делая бюст известного человека, удивлялся странному разделению лица — верх нахмуренный, грозный, низ — выражающий всегдашнюю улыбку. Это не нравилось Торвальдсену» (7, 513).
Это было противоестественно, что и отразил в своём стихотворении великий поэт.
В ожидании суда потомков. Весь период пребывания в Михайловском Пушкин находился под надзором властей в лице начальника Главного штаба И. И. Дибича (1785–1831) и нижестоящих инстанций. Иван Иванович (Иоаганн-Антон) происходил из силезского рода, известного с XV столетия. Образование получил в Берлинском кадетском корпусе. На русскую службу поступил в 1801 году в лейб-гвардии Семёновский полк и сразу был замечен императором. Павел I говорил о нём:
— Фигура поручика Дибича наводит уныние на целую роту. Иоганна-Антона в России звали Иван Ивановичем. Внешне он был неказист: маленького роста, кривобокий, с короткой шеей и огромной головой, багрово-красным лицом и ярко-рыжими волосами, вспыльчивый и крикливый, часто нетрезвый. В армии его не любили. Дибич чувствовал это и быстро перешёл на штабную работу, на которой сразу выдвинулся смелостью и энергией. В кампании 1805 года он был ранен в кисть правой руки, но переложил шпагу в левую и остался в строю. Отличился и в других сражениях. В 1810 году в чине подполковника был переведён в свиту Александра I.
В начале Отечественной войны Дибич сражался в рядах 1-го корпуса генерала П. Х. Витгенштейна, о котором лицеист Пушкин писал:
Хорошие стихи не так легко писать,
Как Витгенштейну французов побеждать.
За отличие, проявленное в разных сражениях, Дибич был произведён в генерал-майоры и награждён орденом Святого Георгия 3-го класса, орденом Святой Анны I степени и золотой шпагой «За храбрость» с алмазами.
На исходе Отечественной войны Дибич командовал двухтысячным отрядом, который действовал против 10-го армейского корпуса маршала Макдональда. Ему удалось склонить к мирным переговорам генерала Йорка, командовавшего прусскими войсками в составе Великой армии, и 18(30) декабря на мельнице Пошерунской близ Таурогена была подписана конвенция, по которой прусские войска прекратили военные действия против России.
Во время заграничного похода русской армии Дибич принимал активное участие в разработке оперативных планов союзных войск. Сражался при Лютцене, Баутцене и Дрездене. В сражении при Кульме возглавил кавалерийскую атаку, которая способствовала успеху русской армии. За отличие в «Битве народов» получил чин генерал-лейтенанта.
Дибич активно поддержал идею движения союзных армий на Париж. Во время «Ста дней» он занимал пост начальника Главного штаба русских войск, предназначавшихся ко второму походу на столицу Франции. В июне 1818 года был пожалован в генерал-адъютанты и с этого времени неоднократно сопровождал царя в его поездках за границу и по России.
В апреле 1824 года Дибич получил назначение на пост начальника Главного штаба. Эта должность обязывала его следить за лицами, подозреваемыми в неблагонадёжности. За Пушкиным тайный надзор осуществлялся через генерал-губернатора Псковской губернии. Иван Иванович был человеком хорошо образованным. Пушкин писал о нём:
Ты просвещением свой разум осветил,
Ты правды чистый свет увидел…
Поэтому его интересовало всё: с кем поэт встречается, о чём говорит, что пишет и что собирается писать, что готовит к печати? Дошло до того, что к слежке за Пушкиным привлекли его отца. В октябре первого года ссылки в Михайловское Александр Сергеевич жаловался В. Ф. Вяземской: «Мой отец имел слабость согласиться на выполнение обязанностей, которые, во всех обстоятельствах, поставили его в ложное положение по отношению ко мне, вследствие этого всё то время, что я не в постели, я провожу верхом в полях».
Не много мог получить Дибич сведений о поэте, если даже от отца он таил свои мысли в чистом поле. Но вот до Михайловского дошла весть о кончине Александра I и восшествии на престол его младшего брата Николая. Уже в конце января Пушкин писал литератору П. А. Плетнёву: «Кстати, не может ли Жуковский узнать, могу ли я надеяться на высочайшее снисхождение. Я шесть лет нахожусь в опале, а что ни говори — мне всего двадцать шесть. Покойный император сослал меня в деревню за две строчки нерелигиозные — других художеств за собою не знаю. Ужели молодой наш царь не позволит удалиться куда-нибудь, где бы потеплее, если уж никак нельзя мне показаться в Петербурге, а?».
В. А. Жуковский и Н. М. Карамзин постарались вызволить Александра Сергеевича из провинциальной глуши. Как говорится, не прошло и года, а псковский гражданский губернатор Б. А. Адеркас получил следующее предписание Дибича: «По высочайшему государя императора повелению, последовавшему по всеподданнейший просьбе, прошу покорнейшее ваше превосходительство находящемуся во вверенной вам губернии 10-го класса Александру Пушкину позволить отправиться сюда при посылаемом вместе с сим нарочном фельдъегере. Г-н Пушкин может ехать в своём экипаже свободно, не в виде арестанта, но в сопровождении только фельдъегеря, по прибытии же в Москву имеет явиться прямо к дежурному генералу Главного штаба е. в.» (77, 312).
В ночь на 4 сентября фельдъегерь уже был в Михайловском и приказал собираться в дорогу, ничего не объяснив хозяину дома. Но в Пскове Пушкину вручили письмо Дибича, которое успокоило его и подняло настроение: он понял, что дело склоняется к окончанию ссылки. На радостях набросал весточку П. А. Осиповой, помещице соседнего села Тригорское:
«Полагаю, сударыня, что мой внезапный отъезд с фельдъегерем удивил вас столько же, сколько и меня. Дело в том, что без фельдъегеря у нас, грешных, ничего не делается; мне также дали его для большей безопасности. Впрочем, судя по любезному письму барона Дибича, мне остаётся только гордиться этим. Я еду прямо в Москву. Лишь только буду свободен, тотчас же поспешу вернуться в Тригорское, к которому отныне навсегда привязано моё сердце».
Прасковья Александровна относилась к поэту как мать, и он очень ценил это, посвятил ей четыре стихотворения, в одном из которых писал о скором освобождении из сельской неволи:
Быть может, уж недолго мне
В изгнанье мирном оставаться,
Вздыхать о мирной старине
И сельской музе в тишине
Душой беспечной предаваться.
Но и в дали, в краю чужом
Я буду мыслию всегдашней
Бродить Тригорского кругом,
В лугах, у речки, над холмом,