В саду под сенью лип домашней…
8 сентября Пушкин был в Москве, но, перед тем как узреть императора, встретился с Дибичем, после разговора с которым окончательно уверился в своём скором возращении на лоно цивилизации. Это была их единственная очная встреча, и Дибич произвёл на Александра Сергеевича неплохое впечатление. Вот характеристика, которую дал позднее начальнику Главного штаба его современник историк Д. Н. Бантыш-Каменский: «Граф Иван Иванович Дибич-Забалканский был малого роста, имел большую голову, быстрый взгляд, разговор несвязный, отрывистый, затруднявший людей, редко с ним обращавшихся; не занимался своею одеждою, был неловок в обращении, с нравом пылким, скорым, соединял добродушие, сострадательность, строгую справедливость; незлопамятен, доступен, ласков с подчинёнными; на верху почестей не знал гордости, помнил прежние связи; искренно любил родных своих. „Будь всегда добрым сыном, — наставлял он племянника, — и тогда ты с весёлым духом и твёрдостию преодолеешь все препятствия, которые, встречаясь более или менее на всяком пути жизни, лишь сильнее укрепляют истинного христианина и сына Отечества к исполнению долга“» (76, 314).
Писал это уже не просто Дибич, а генерал-фельдмаршал[66] Дибич-Забалканский, удостоенный этой почётной приставки за выигранную войну с турками. Тогда же он был награждён орденами Святого Георгия 1-го класса и Святого Андрея Первозванного с алмазами. Такого набора наград не было даже у императора.
Французский историк А. Дебидур, явно не симпатизировавший Дибичу, писал о его действиях на Балканах: «Русская армия, усиленная, реорганизованная и поддержанная диверсией греков, разбила турок при Кулевче, взяла Силистрию и, совершив необычайно смелый период через Балканы, дошла до Адрианополя. А спустя несколько дней русские аванпосты оказались на расстоянии нескольких миль от Константинополя» (75, 313–314).
12 декабря 1830 года Дибич был назначен главнокомандующим армией, направленной на подавление восстания Польши. В первом сражении (под Сточком) русские потерпели поражение, но уже через полторы недели взяли реванш под Гроховом. 26 мая при Остроленке польские войска потерпели ещё одно крупное поражение и отступили к Варшаве. Развить успешные действия русской армии помешала смерть главнокомандующего.
И. И. Дибич скончался 29 мая 1831 года. В письме П. В. Нащёкину Пушкин так откликнулся на это событие: «О смерти Дибича горевать, кажется, нечего. Он уронил Россию во мнении Европы и медленностию успехов в Турции, и неудачами против польских мятежников».
Более осторожен в приговоре Дибичу был Д. Н. Бантыш-Каменский, автор «Биографий российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов»: «В кампанию 1831 года он отступил от Варшавы, имел разные неудачи, но, со всем тем, нанёс чувствительные удары мятежникам. Современники произвели приговор над Дибичем. Его ожидает суд потомков» (76, 314).
«Он мало стеснялся соображениями человечности». А. Х. Бенкендорф (1781–1844) был сыном рижского военного губернатора. Службу начал в семнадцать лет унтер-офицером лейб-гвардии Семёновского полка, в тридцать восемь — генерал-адъютант, через десять лет — генерал от кавалерии, на следующий год — почётный член Петербургской академии наук. В начале XIX столетия участвовал в войне на Кавказе, затем — в войнах с Наполеоном. После оставления французами Москвы некоторое время был комендантом города.
В кампании 1813 года Бенкендорф участвовал в сражениях под Дрезденом и Лейпцигом, во взятии Роттердама и крепости Бреда. В следующем году воевал под командованием Г. Л. Блюхера. Неспешно и ровно продвигался по службе и в последующие годы.
Пиком карьеры Александра Христофоровича стало назначение 25 июня 1826 года шефом корпуса жандармов, командиром Императорской Главной квартиры и начальником Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Функции Третьего отделения были весьма обширны, но все их можно выразить одним словом — сыск. Тотальный и всеобъемлющий. Третье отделение было, по свидетельству современников, государством в государстве. Оно развернуло по всей стране сеть агентуры, которая пронизывала все слои общества и вселяла страх тайными доносами. Будущая тёща А. С. Пушкина даже потребовала от него справку о политической благонадёжности, и Александр Сергеевич вынужден был обратиться к Бенкендорфу: «Генерал, г-жа Гончарова боится отдать дочь за человека, который имел бы несчастье быть на дурном счету у государя. Счастье моё зависит от одного благосклонного слова того, к кому я и так уже питаю искреннюю и безграничную преданность и благодарность».
Надеясь на то, что с женитьбой поэт остепенится, царь приказал дать ему положительную «характеристику», что Александр Христофорович и поспешил сделать: «Его Величество Император, с истинно отеческим благоволением к Вам, соизволил поручить мне, генералу Бенкендорфу, не как шефу жандармов, но как человеку, которому он изволит оказывать доверие, наблюдать за Вами и руководствовать Вас советами. Никогда никакая полиция не получала приказания следить за Вами… Какие же теневые стороны можно найти в Вашем положении в этом отношении? Уполномочиваю вас, милостивый государь, показывать это письмо всем, кому вы сочтёте нужным показать его» (76, 59).
Всего от шефа жандармов Пушкин получил 36 писем. В первом, от 30 сентября 1826 года, Бенкендорф писал о разрешении Александру Сергеевичу въезда в столицу и о намерении царя лично цензуровать его произведения. Сам поэт обращался к тёзке 58 раз, первый — 28 ноября 1826 года:
«Милостивый государь, Александр Христофорович!
Будучи совершенно чужд ходу деловых бумаг, я не знал, должно ли мне было отвечать на письмо, которое удостоился получить от Вашего превосходительства и которым был я тронут до глубины сердца. Конечно, никто живее меня не чувствует милость и великодушие Государя Императора, также как снисходительную благосклонность Вашего превосходительства».
А. Х. Бенкендорф
30 сентября Бенкендорф сообщил Пушкину о том, что ему запрещается что-либо печать, не представляя рукопись царю.
Поэт на письмо шефа жандармов не отреагировал («не знал», что на письма принято отвечать!). Последовал выговор и за это пренебрежение представителя власти, и за чтение друзьям и любителям поэзии трагедии «Борис Годунов», о чём мы узнаём из последующих строк ответа Александра Сергеевича: «Так как я действительно в Москве читал свою трагедию (конечно, не из ослушания, но только потому, что худо понял высочайшую волю государя), то поставляю за долг препроводить её Вашему превосходительству в том самом виде, как она была мною читана, дабы Вы сами изволили видеть дух, в котором она сочинена;
я не осмелился прежде сего представить её глазам императора, намереваясь сперва выбросить некоторые непристойные выражения. Мне было совестно беспокоить ничтожными литературными занятиями моими человека государственного среди огромных забот. Я раздал несколько мелких моих сочинений в разные журналы и альманахи по просьбе издателей. Прошу от Вашего превосходительства разрешения сей неумышленной вины, если не успею остановить их в цензуре».
Бенкендорф был ограниченным сухим карьеристом. В обществе его не любили, причисляя к немецкой партии, придворное влияние которой раздражало русскую знать. Лицеист барон М. А. Корф, сам из немецкой семьи, говорил, что за 10 лет заседаний в Комитете министров и в Государственном совете ни разу не слышал там голоса шефа жандармов. По его мнению, Бенкендорф ничего не читал и был малограмотен, что не мешало ему давать советы царю.
— В России, — наставлял Александр Христофорович Николая I, — со времён Петра Великого всегда стояли впереди нации её монархи. Поэтому не должно слишком торопиться с её просвещением, чтоб народ не стал по кругу своих понятий в уровень с монархом и не посягал тогда на ослабление их власти (88, 216).
Вот эту посредственность и реакционера царь поставил между собой и Пушкиным, которого сам признавал одним из умнейших людей России. Великому поэту не раз приходилось обращаться к Бенкендорфу по поводу печати своих произведений, даже уже одобренных царём. Николай I обязал Пушкина представлять на высочайшее одобрение не всё написанное им, а только сочинения, достойные его внимания. Шеф жандармов посчитал этого недостаточным и приказал Александру Сергеевичу присылать на его рассмотрение всё, что предназначается для публикации. Возмущённый поэт попытался убедить своего «поводыря» в сфере социальных отношений, что его требование пагубно для человека, живущего на литературные заработки:
«Позвольте доложить Вашему высокопревосходительству, что сие представляет разные неудобства.
1) Ваше высокопревосходительство не всегда изволите пребывать в Петербурге, а книжная торговля, как и всякая, имеет свои сроки, свои ярмарки, так что оттого, что книга будет напечатана в марте, а не в январе, сочинитель может потерять несколько тысяч рублей, а журналист несколько сот подписчиков.
2) Подвергаясь один особой, от Вас единственно зависящей цензуре, я вопреки права, данного государем, изо всех писателей буду подвержен самой стеснительной цензуре, ибо весьма простым образом сия цензура будет смотреть на меня с предубеждением и находить везде тайные применения аllusions[67] и затруднительности, а обвинения в применениях и подразумениях не имеют ни границ, ни оправданий, если под словом „дерево“ будут разуметь конституцию, а под словом „стрела“ самодержавие. Осмеливаюсь просить об одной милости: впредь иметь право с мелкими сочинениями своими относиться к обыкновенной цензуре».
Понимаете, читатель, что было для великого поэта милостью? Иметь те же права, что и у всех других литераторов, хотя, надо заметить, что с правами в николаевской России было неважно. А. А. Дельвигу, ближайшему лицейскому товарищу Пушкина, Бенкендорф как-то заявил: