Фёдор Николаевич, восторженный почитатель великого поэта, поспешил рассеять его сомнения: «Почтенный и любезнейший Александр Сергеевич! Вчера имел честь получить письмо Ваше от 21 ноября. Весело было мне взглянуть на почерк руки Вашей; спасибо сплетникам за доставленное мне удовольствие читать строки Ваши. Но я долго думал и не мог додуматься, из чего бы можно было вывести, что якобы я на вас сердит?!.. Смею уверить, что я Вас любил, люблю и (сколько за будущее ручаться можно) любить не перестану! Многие любят Ваш талант; я любил и люблю в Вас — всего Вас…»
Без преувеличения можно сказать, что Глинка взирал на младшего коллегу по литературе с колен, трепетно относился к нему не только как к гениальному поэту, но и просто как к человеку. Сильнейшим потрясением для него была гибель Пушкина. Но Фёдор Николаевич, человек сильной воли, быстро взял себя в руки. Итогом его переживаний и горьких раздумий стало стихотворение «Воспоминания о пиитической жизни Пушкина», которое он называл беглым очерком бытия поэта. Действительно, стихотворение состоит из девяти строф, в каждой освещается какой-либо эпизод из творческой биографии Пушкина:
Я помню: в детские он лета
Уж с музой важною играл.
И отрок с думою поэта
Науку песен заучал.
Ещё мне памятней те лета,
Та радость русския земли,
Когда к нам юношу-поэта
Камены[86] за руку ввели,
И он, наш вещий, про Руслана,
Про старину заговорил…
Палатной[87] жизни с тесной рамой
Поэт душою был не в лад
И в ней смешное эпиграммой
Хлестал и метко, и впопад!
А между тем на лак паркета
Со всей воздушностью поэта
И сам с толпою поспешал,
Но в блеске пышности и неги
Уж в голове его «Онегин»,
Как плод под бурей, созревал,
А рок его подстерегал!..
Старинный блеск жилища хана
Затмил он блеском юных дум:
Бахчисарайского фонтана
Не смолкнет долго, долго шум!
Вдруг слышишь в тишине ночной,
За чащей свежего бурьяна,
Трещат огни кругом кургана.
Друзья, то старого цыгана
Кочует пёстрая семья…
Наш Чайльд Гарольд, любя Тавриду,
В волнах зелёных из-за скал
Подстерегал нам Нереиду[88],
А рок его подстерегал!..
И вот от бурь остепенённый
По сделке с жизнью мировой
Поэт, отец и муж почтенный,
Он мог бы задремать душой.
Но яд уж пьёт одна стрела,
Расставшись с гибельным колчаном,
Её таинственно взяла
Рука, обвитая туманом.
Как многого за дань похвал
В его полуденные лета
От бытописца и поэта
Ещё край Русский ожидал!!!
Но рок его подстерегал!
И подстерёг творца «Полтавы»
Сей рок враждебный, рок лукавый!..
Ах, сколько дара, сколько славы
Взяла минута тут одна!
Мы смотрим, всё глазам не веря,
Ужель народная потеря
Так неизбежна, так верна?!
Ужель ни искренность привета,
Ни светлый взор царя-отца
Не воскресят для нас поэта? —
Теперь не лавры для венца,
Несите кроткую молитву.
Друзья! Он кончил с жизнью битву;
Едва ль о жизни воздохнув,
Сжал руку дружбы… И, уснув
Каким-то сном отрадно-сладким,
Теперь он там, чтоб снова быть:
Былые здесь ему загадки
Там разгадают, может быть!..
Могила свежая холмится
Под лёгкой ледяной корой,
Ночного месяца игрой
Хрусталь холодный серебрится,
И строй воздушный бардов мчится,
Теней и звуков высь полна…
Но что там ярче, чем луна,
Вершину холма осветило?
То песнь поэта!.. То она
Горит над раннею могилой!
Не плачь, растерзанный отец!
Он лишь сменил существованье:
Не умирая, как преданье
Живут поэты для сердец! —
Как ни свята тоски причина,
Не сетуй за такого сына —
Он для России не умрёт!
Теперь уж рок из вероломства
Пяты Ахилла не стрежёт:
В защитной области потомства
Поэт бессмертен — и живёт!
Шесть из девяти строф стихотворения заканчиваются рефреном «а рок его подстерегал». Многие в литературной среде сопоставляли это настойчивое повторение с прогремевшими на всю страну строками М. Ю. Лермонтова «А вы, надменные потомки». Это было прямое обвинение в случившемся царского окружения.
Для Глинки пора горячей молодости давно миновала. Заключение, ссылка и постоянный надзор Третьего отделения сделали его более осторожным и осмотрительным. Тем не менее рефрен стихотворения — это тоже обвинение власть предержащую, правда, скрытое. Но его поняли и оценили — эзоповым языком тогда владели многие. «Воспоминание о пиитической жизни Пушкина» — посильный вклад Фёдора Николаевича в сокровищницу благодарной памяти народа о своём сыне и великом гражданине России.
…В 1835 году Глинка получил возможность поселиться в Москве. Жил он на Большой Спасской улице, вблизи Сухаревой башни. Его маленький домик в пять окон по фасаду был местом встреч многих московских литераторов. В нём он написал «Очерки Бородинского сражения». В. Г. Белинский высоко оценил их и говорил, что стыдно не читать эту книгу, которая достойна называться народной.
Под влиянием собственных воспоминаний Фёдор Николаевич тогда же написал большое стихотворение «1812 год», в котором дал образное описание Бородинской битвы:
На Бородинские вершины
Седой орёл с детьми засел,
И там схватились исполины,
И воздух рделся и горел.
Кто вам опишет эту сечу,
Тот гром орудий, стон долин? —
Со всей Европы эту встречу
Мог русский выдержать один!
В старой столице поэт встретил её 700-летие, на которое откликнулся стихотворением «Москва», прозвучавшим в те дни гимном древнему городу. С нескрываемой гордостью за его славное прошлое Глинка спрашивал:
Кто, силач, возьмёт в охапку
Холм Кремля-богатыря?
Кто собьёт златую шапку
У Ивана-звонаря?..
Кто Царь-колокол подымет?
Кто Царь-пушку повернёт?
Шляпы кто, гордец, не снимет
У святых в Кремле ворот?!
В 1861 году в России было отменено крепостное право, страна вступила в новую стадию своего развития. Глинка не принял тех «лекарств», которые ориентировали на «хороший» капитализм и экономические достижения Европы, инстинктивно почувствовав античеловеческую сущность господства капитала, денег, бездуховность буржуазного общества:
Умней Европа — я не спорю!
Но на добро ли этот ум?!
Идёт с умом от горя к горю,
А в результате только шум…
Ей быт земной дороже неба!
Торговля — вот её потреба;
Ей биржа храм! Сама ж без хлеба
И при уме — кругом в долгу!
Фёдору Николаевичу было в то время 75 лет, возраст более чем старческий для середины XIX столетия. Но Глинка был здоров, бодр, подвижен. На вопрос о возрасте обычно отвечал: «Бог создал время, а люди выдумали годы».
Но, конечно, старый поэт понимал приближение неотвратимого. Это не пугало его, а становилось новой темой для раздумий и осмысления:
Уж медленней вертится колесо
И скоро довертится;
Уж перья врозь летят из крыл часов,
Пора остановиться!
Правда, до этого оказалось ещё довольно далеко — почти 20 лет. И хотя Глинка отошёл от большой литературы, но активно участвовал в общественной и культурной жизни Твери, куда окончательно перебрался. Он занимался историей края, способствовал организации в городе музея, много времени и сил отдавал благотворительности, посещал все вечера. Современник отмечал:
— У подъезда почти всех собраний видна была его карета; сам он небольшого роста, тщедушный, черноволосый, всегда во фраке и во всех орденах, присутствовал и на собраниях, и на вечерах, и званых обедах, и на пикниках, и на станции железной дороги.
Фёдор Николаевич продолжал писать, но уже ничего не печатал. Он размышлял о новом для него времени и новых людях. Оставил после себя много нелестных и верных записей об обнищании народа, алчности и беспринципности новых богачей, их бездушии.
Умер Ф. Н. Глинка в феврале 1880 года, почти в возрасте 94 лет. Похоронили его как героя Отечественной войны — с воинскими почестями. Для Твери это было событие. К сожалению, оно не переросло местные рамки.
Литературная судьба Глинки оказалась нелёгкой. Он был забыт как поэт уже при жизни. Дореволюционные историки литературы вспоминали о нём между строк, мимоходом — как об эпигоне Жуковского, мистике и филантропе.
Не сразу пришёл поэт и к современному читателю. Но в грозные годы Великой Отечественной проза Глинки стала оружием советских бойцов и командиров. Именно тогда в «Библиотеке офицера» вышли выдержки из «Писем русского офицера» и «Очерков Бородинского сражения». Вскоре после окончания войны появился сборник его избранных произведений. С тех пор литературное наследие Глинки вновь стало достоянием народа. Интерес к творчеству «витязя добра и чести», как называл его Яков Толстой, неуклонно рос.
Первый ратник. С. Н. Глинка (1775–1847) родился в многодетной дворянской семье. Семи лет был отдал в Сухопутный кадетский корпус, по окончании которого служил в Москве. В 1800 году в чине майора вышел в отставку.
В начале XIX столетия Сергей Николаевич снискал широкую литературную известность. На его журнал «Русский вестник» были подписаны все члены великосветского «Английского клуба». Его пьесы с большим успехом шли на сцене Большого театра. Н. А. Полевой вспоминал: