Слава России. В начале апреля 1833 года Пушкин писал: «До сих пор поход Наполеона затемняет и заглушает всё». И этому очень способствовало польское восстание, осложнившее внешнеполитическое положение России. Угроза новой европейской войны, наподобие той, что пришлось пережить в начале века, всколыхнула воспоминания о нашествии «двунадесяти языцах» и стойко держалась в общественном сознании все 1830-е годы.
Аналогии с 1812 годом основывались на условиях общественной жизни этого времени. На фоне растущей реакции, пресечения любых ростков свободной мысли, гражданской самодеятельности и торжества полицейско-бюрократического всевластия в умах всех, кто так или иначе был затронут деспотизмом Николая I, Отечественная война представлялась легендарной, эпической порой русской истории, временем раскрытия ярких, независимых характеров, подъёма духовных сил народа и нравственного раскрепощения общества. Белинский верно почувствовал «тоску по жизни» и активному действию поколения 1830-х годов, его зависть к великому прошлому, полному славы и великих дел.
В этом и таилась глубинная подоснова пристального интереса к Отечественной войне. Интерес этот всячески поддерживался для укрепления тезиса о патриархальной природе российского самодержавия, которое покоится на безграничной преданности крестьян помещикам, а всего народа — верховной монархической власти, которая отечески печётся о своих подданных. В сочетании с их врождённым благочестием это якобы составляло исконно самобытные основы государственной жизни России, её исторического значения и первенствующего положения в современном мире в противовес Западу, раздираемому смутами.
Триумфальная арка в Москве
Народная война с захватчиками подавалась в пропаганде как результат царских призывов и верноподданнических настроений крестьян, как убедительное подтверждение жизненности идеи единения народа с монархом. При этом успехи в борьбе с Наполеоном связывались с именем Александра I, фигура которого заслоняла полководцев Отечественной войны. И дело здесь было не только в прославлении Агамемнона XIX столетия, а в том, чтобы лишний раз подчеркнуть значение монархического начала как единственно возможного условия государственного и национального существования России. Не проходило года, чтобы власть не напоминала об этом впечатляющим действом.
В 1832 году по инициативе Николая I в Москве возобновилось строительство храма Христа Спасителя — самого грандиозного памятника в ознаменование победы над Наполеоном. Царь сам составил рескрипт по этому поводу, сам выбрал новое место для храма — напротив Кремля, что подчёркивало национально-монархическую идею будущего сооружения.
30 августа 1834 года, в день тезоименитства Александра I, на Дворцовой площади Петербурга в пышной обстановке и с военным парадом, предводительствуемым лично царём, состоялось открытие Александровской колонны. Её воздвигнули, чтобы отметить роль этого самодержца в войнах с Наполеоном, особенно в Отечественной войне 1812 года. Александру I стали прямо приписывать ведущее место в этих событиях. Бенкендорф говорил:
— Россия и Европа стяжали столь блестящий успех благодаря лишь непоколебимой твёрдости покойного Александра I.
В том же году в Москве и Петербурге были возведены Триумфальные ворота. В столице их построили у Нарвской заставы по проекту архитектора В. П. Стасова. Открытие ворот состоялось 17 августа, в день 21-й годовщины сражения при Кульме. В Москве Триумфальные ворота возвели у Тверской заставы. Автором их проекта был архитектор О. И Бове, создавший яркий, выразительный образ непокорённой Москвы, восставшей «из пепла и развалин», как говорилось в одной из надписей на арке. Открытие этих ворот было приурочено к 22-й годовщине освобождения старой столицы от иноземных захватчиков.
В августе — сентябре 1835 года в Калише проходила встреча трёх монархов — российского, прусского и австрийского. Это свидание, по выражению Бенкендорфа, сопровождалось «блеском военных торжеств, достойных воспоминаний совокупных побед 1813 и 1814 годов» — манёврами русских и прусских войск, символизировавшими их единство в борьбе с наполеоновской Францией. Одновременно был заложен памятник русской гвардии, участвовавшей в Кульмском сражении.
В ноябре — декабре этого же года в прессе появилось известие о высочайшем повелении «воздвигнуть монументы на главнейших полях сражений вечно достопамятного 1812 года». Был объявлен публичный конкурс на них.
В августе 1837 года, по случаю 25-летия Отечественной войны, на юге России, близ Вознесенска, при скоплении огромных масс войск, в присутствии царской семьи, высшего генералитета и дипломатов прошли демонстративные манёвры, которые должны были напомнить Европе о силе русской армии и её традициях. Тогда же в Петербурге у Казанского собора были открыты памятники М. И. Кутузову и М. Б. Барклаю де Толли. Макеты памятников видел Пушкин. Их автором был скульптор Б. И. Орловский. 25 марта 1836 года Александр Сергеевич посетил его мастерскую, о чём поведал потомкам в стихотворении «Художнику»:
Грустен и весел вхожу, ваятель, в твою мастерскую:
Гипсу ты мысли даёшь, мрамор послушен тебе:
Сколько богов и богинь, и героев!.. Вот Зевс громовержец,
Вот исподлобья глядит, дуя в цевницу, сатир.
Здесь зачинатель Барклай, а здесь — совершитель Кутузов.
Тут Аполлон — идеал, там Ниобея — печаль…
Когда Пушкин был у Орловского, работа над памятниками подходила к концу. Оба фельдмаршала были представлены во весь рост. Военная форма, генеральские плащи, ниспадающие с плеч и словно переходящие в полотнища поверженных французских знамён у основания статуй, — всё придаёт образам значительность и монументальность. Пластическими средствами Орловскому удалось передать суровый наступательный порыв, который современники связывали с личностью Кутузова, и глубокую внутреннюю сосредоточенность Барклая де Толли. Слегка склонённая вниз голова Михаила Богдановича, бессильно упавшая рука, небрежный жест другой руки, держащей маршальский жезл, — всё несёт отпечаток трагедии сильной и мыслящей личности, непонятой современниками.
Очевидность противопоставления скульптором образов двух полководцев чутко уловил великий поэт, бросив крылатую фразу: «Здесь — зачинатель Барклай, а здесь — совершитель Кутузов».
…В 1830-х годах духовная жизнь русского общества была наполнена реминисценциями 1812 года; события наполеоновских войн выдвинулись на одно из первых мест в исторических интересах современников. «Всё, что рассказывается о незабвенном 1812 годе, слушается с жадностью; всё, что печатается о великих светозарных его событиях, читается с жадностью», — писали «Литературные прибавления» к «Русскому инвалиду». (1836, № 97, с. 778)
Эти события все 1830-е годы не сходили со страниц множества изданий разной идейно-политической ориентации и освещались с такой остротой, с какой о них писалось в период самой войны. Публицистические размышления, «военные анекдоты», заметки о ярких эпизодах боевой жизни, объявления о выходящих книгах, рецензии почти на всё публикуемое в России о наполеоновских войнах, — вот далеко не полный перечень откликов печати.
Заметно расширилась публикация военно-исторических трудов, авторами которых были участники Отечественной войны. Впервые на русском языке издаётся стратегический разбор кампании 1812 года Н. Окунева. Вторым изданием выходит «История нашествия императора Наполеона» Д. П. Бутурлина. Выпускается четырёхтомник А. И. Михайловского-Данилевского «Описание Отечественной войны в 1812 году».
Фактором общественной жизни 1830-х годов стала мемуарная литература. Из мемуарных памятников этих лет выделяются записки Н. А. Дуровой и С. Н. Глинки, воспоминания А. И. Михайловского-Данилевского; такие крупные работы, как «Походные записки артиллериста» И. Т. Радожицкого, «Дневник партизанских действий» Д. В. Давыдова, записки В. С. Норова и А. С. Шишкова, «Очерки Бородинского сражения» Ф. Н. Глинки. Автор исследования «1812 год и русская мемуаристика» А. Г. Тартаковский полагал, что «без всякой боязни в преувеличение можно сказать, что 1830-е годы, подобно первому послевоенному десятилетию, были временем расцвета мемуарной литературы об этой эпохе» (84, 213).
В 1830-х годах вышли первые исторические романы, посвящённые славной эпохе: «Рославлев» М. Н. Загоскина, «П. И. Выжигин» Ф. В. Булгарина, «Леонид, или Черты из жизни Наполеона» Р. И. Зотова. В периодике печатались небольшие повести и рассказы, стихотворения и поэмы. На поэтическом поприще (впрочем, не только на нём) выделялся А. С. Пушкин.
22 июня 1831 года Александр Сергеевич начал работу над романом «Рославлев». Одной из главных его проблем стала идея патриотизма. Своё понимание этой данности Пушкин противопоставил трескучему шовинизму Загоскина.
12 августа 1832 года Александр Сергеевич записал «анекдот» об одном эпизоде событий 18 брюмера — государственного переворота, совершённого Наполеоном 9–10 ноября 1799 года. На обеде у графа И. Пушкина чрезвычайный посланник Испании в России дон Хуан Мигуэль Паэс де ла Кадена рассказал Пушкину следующее: «Узнав за несколько дней, что готовилось что-то серьёзное, он прибыл в Сен-Клу и отправился в залу Пятисот. Он видел, как Наполеон поднял руку, требуя слова, он слышал его бессвязные слова, он видел, как Дестрем и Брио схватили его за шиворот и трясли его. Бонапарт был бледен („от гнева“, отмечает Паэс). Когда он вышел и обратился с речью к гренадерам, он нашёл их холодными и мало расположенными оказать ему поддержку. По совету Талейрана и Сийеса, которые находились здесь же, один офицер пошёл и сказал что-то на ухо председателю Люсьену. Последний воскликнул: „Вы хотите, чтобы я привлёк к ответственности моего брата?“… Не в том было дело. Среди общего шума члены Совета Пятисот требовали, чтобы генерал принёс извинения собранию. Ещё не знали о его намерениях, но бессознательно чувствовали противозаконность его поведения» (8, 578).