…12 мая 1840 года, когда полусонные депутаты Законодательного собрания Франции начали дискуссию по поводу производства сахара; на трибуну поднялся министр внутренних дел Ремюза.
— Месье, — заявил он, — король приказал Его Королевскому Высочеству монсеньору принцу де Жуанвилю направиться со своим фрегатом к острову Святой Елены, чтобы забрать останки императора Наполеона.
Депутаты от неожиданности оцепенели, а затем разразились аплодисментами. Трудно себе представить более мощный стимул, чтобы взбудоражить общественное мнение Франции (а затем и Европы), чем идею о возвращении тела Наполеона на родину. Через семь месяцев французы встречали прах великого человека, ставшего гордостью страны и завистью мира.
Утром 15 декабря парижские студенты вышли на мост Пон-де-Нейли на манифестацию и запели «Марсельезу» в знак протеста против того, что им не были выделены места в почётном кортеже, шествие которого описал историк Андре Кастело:
«Погребальную колесницу тащили шестнадцать лошадей в попонах с золотым шитьём, их вели лакеи в императорских ливреях. Император в своей легендарной форме полковника кавалерийских стрелков гвардии на погребальной колеснице проезжал под Триумфальной аркой по площади Этуаль. Под звуки траурного марша он ехал по самой красивой в мире улице (на острове Святой Елены император пророчествовал перед своими компаньонами: „Вы ещё услышите в Париже возгласы `Да здравствует император!`“). И толпа, видя, как идут за гробом ветераны, приветствовала их криками, услышав которые на поле битвы противник дрожал от страха: „Да здравствует император!“ Гренадёры, стрелки старой гвардии, драгуны императрицы, уланы в красных мундирах — все проходили перед толпой, выпятив колесом грудь, высоко вскинув голову на этом последнем параде — параде фантомов. И сердца этих уцелевших в сражениях людей колотились в груди, когда они сопровождали своего императора к тому сверкающему на солнце золотому куполу, под которым он обретёт отныне свой вечный покой».
«Современник». В начале января 1836 года Пушкин получил разрешение на издание журнала. В записке, поданной 10 марта в Цензурный комитет, Александр Сергеевич писал: «Журнал под названием „Современник“ выходит каждые три месяца по одному тому. В нём будут помещаться стихотворения всякого рода, повести, статьи о нравах и тому подобное, оригинальные и переводные критики замечательных книг русских и иностранных, наконец, статьи, касающиеся вообще искусств и наук. Цена за годовое издание — 25 р. асс., а с пересылкою — 30 р. асс.» (7, 518).
Первый номер журнала вышел в начале апреля. Он открывался стихотворением Пушкина «Пир Петра I», в котором проводилась мысль о примирении с виновными (намёк на декабристов):
Нет! Он с подданным мирится,
Виноватому вину
Отпуская, веселится;
Кружку пенит с ним одну
И в чело его целует.
Светел сердцем и лицом;
И прощенье торжествует,
Как победу над врагом.
Из других произведений поэта в номере были трагедия «Скупой рыцарь», очерк «Путешествие в Арзрум» и начало романа «Рославлев». Тема Отечественной войны 1812 года, затронутая в романе, подкреплялась заметкой Н. В. Гоголя «О походных записках артиллериста» И. Т. Радожицкого и его обращением к участникам наполеоновских войн. «Доныне, — писал Николай Васильевич, — если бывший в Париже офицер, уже ветеран, уже во фраке, уже с проседью в голове, станет рассказывать о прошедших походах, то около него собирается любопытный кружок. Но ни один из наших офицеров до сих пор не вздумал записать свои рассказы в той истине и простоте, в которой они изливаются устно. То, что случилось с ними, как с людьми частными, почитают они слишком неважным и очень ошибаются. Их простые рассказы иногда вносят такую черту в историю, какой нигде не дороешься» (84, 212).
Конечно, молодой писатель несколько сгустил краски — к 1836 году вышло уже немало воспоминаний о войнах с Наполеоном. Но его обращение ценно в том отношении, что отражало общий интерес к мемуарам о сравнительно недавней эпохе людских трагедий и славы. Поэтому тема Отечественной войны 1812 года затрагивалась во всех четырёх томах «Современника», выпущенных Пушкиным. Это «Предисловие к запискам Н. А. Дуровой» (№ 2) и фрагмент их, статьи П. А. Вяземского (№ 2) и Д. В. Давыдова (№ 3), стихотворение Пушкина «Полководец» (№ 3) и информация о выходе записок Дуровой «Кавалерист-девица» (№ 4).
«Рославлев». Работу над романом Пушкин начал 22 июня 1831 года, но скоро прервал её. Главной героиней его Александр Сергеевич сделал девушку. Полина обладает «необыкновенными качествами души и мужественной возвышенностью ума». Она знает наизусть Руссо и зачитывается французской литературой, при этом самозабвенно любит свою страну, переживает за её судьбу.
В начале романа показано высшее московское общество, которое «было довольно гадко»: «Тогдашние умники превозносили Наполеона с фанатическим подобострастием и шутили над нашими неудачами». Но с вторжением неприятеля на территорию России они разом присмирели и как-то вдруг сделались отчаянными радетелями за Отечество: «Москва взволновалась. Гостиные наполнились патриотами: кто высыпал из табакерки французский табак и стал нюхать русский, кто сжёг десяток французских брошюрок, кто отказался от лафита и принялся за кислые щи. Все закаялись говорить по-французски и стали проповедовать народную войну, собираясь на долгих отправиться в саратовские деревни».
Устами Полины поэт называет дворян «светской чернью» и «обезьянами просвещения»: «Тупые лица, тупая важность — и только!» Неожиданный «патриотизм» умников претил Полине, и она демонстративно говорила по-французски, за столом оспаривала «патриотическое» хвастовство, подчёркивая многочисленность наполеоновской армии и военный гений императора. На упрёки в приверженности к врагам России запальчиво отвечала: «Дай бог, чтобы все русские любили своё Отечество, как я его люблю!»
Полина проводила своё время за чтением газет и афишек графа Ф. В. Ростопчина, впрочем, балаганный тон последних раздражал её и казался верхом неприличия. Она часами сидела за картой России, «рассчитывая вёрсты, следуя за быстрыми движениями войск». Наконец, объявила подруге (от лица которой ведётся повествование) о своём решении убить Наполеона.
В романе рассказывается о приезде в старую столицу царя, что вызвало наконец восторг патриотизма и в высшем обществе. Но и тут Пушкин ироничен: «Гостиницы превратились в палаты прений. Повторяли бессмертную речь молодого графа Мамонова, пожертвовавшего всем своим имением.
Некоторые маменьки после того заметили, что граф уже не такой завидный жених…».
Занятие Москвы неприятелем ввергло Полину в чувство безысходности. «Она отчаивалась в спасении Отечества, казалось ей, что Россия быстро приближается к своему падению, всякая реляция усугубляла её безнадёжность…».
Из этого состояния девушку вывел пленный французский офицер Сеникур, поселённый в селе, в котором остановилась семья её подруги по выезду из Москвы. Полина ведёт с умным, просвещённым французом длинные разговоры на военные темы, и тот провидчески предсказывает гибель Великой армии. «Он говорил мало, но речи его были основательны. Полине он понравился тем, что первый мог ясно ей истолковать военные действия и движения войск. Он успокоил её, удостоверив, что отступление русских войск было не бессмысленным побегом и столько же беспокоило французов, как ожесточало русских. „Но вы, — спросила Полина, — разве вы не убеждены в непобедимости вашего императора?..“ Сеникур, несколько помолчав, отвечал, что в его положении откровенность была бы затруднительна. Полина настоятельно требовала ответа.
Сеникур признался, что устремление французских войск в сердце России могло сделаться для них опасно, что поход 1812 года, кажется, кончен, но не представляет ничего решительного. „Кончен! — возразила Полина — А Наполеон всё ещё идёт вперёд, а мы всё ещё отступаем!“ „Тем хуже для нас“, — отвечал Сеникур и заговорил о другом предмете».
В противоположность многим дворянским семьям, бежавшим в губернские города России, семья подруги Полины обосновалась недалеко от старой столицы и могла видеть её гибель. Пожар матушки-Москвы вызвал гнев княгини, с которым она обрушилась на пленного. Это известие ошарашило Сеникура, но, оправившись от неожиданности, он уверенно отвёл обвинение французов в поджоге великого города: «Разве вы не видите, что пожар Москвы есть гибель всему французскому войску, что Наполеону негде, нечем будет держаться, что он принуждён будет скорее отступить сквозь разорённую опустелую сторону при приближении зимы с войском расстроенным и недовольным! И вы могли думать, что французы сами изрыли себе ад! Нет, нет, русские, русские зажгли Москву. Ужасное, варварское великодушие! Теперь всё решено: ваше Отечество вышло из опасности…»
Рассуждения пленного ободрили Полину, и она с воодушевлением воскликнула: «О, мне можно гордиться именем россиянки! Вселенная изумится великой жертве! Теперь и падение наше мне не страшно, честь наша спасена; никогда Европа не осмелится уже бороться с народом, который рубит сам себе руки[92] и жжёт свою столицу».
На этом роман обрывается. Почему? Возможно, Александра Сергеевича смутила близость его предсказания (пусть и устами героины повествования) к действительности начала 1830-х годов. Ведь, когда писалась заключительная фраза романа, Европа была весьма воинственно настроена против России. По-видимому, это обстоятельство и обратило внимание поэта от дня вчерашнего к дням сегодняшним («Клеветникам России», «Бородинской годовщине»).
К работе над романом «Рославлев» Пушкин больше не возвращался. А жаль. Роман, по-видимому, был задуман как широкое полотно жизни простых русских людей в «лихую годину», время испытания их волевых и нравственных качеств. Одной из главных проблем романа была идея истинного, а не показного, поверхностного патриотизма, в чём грешил, например, М. Н. Загоскин. Такое произведение требовало немалого объёма и много времени, в котором Александр Сергеевич был очень ограничен: работа в архивах (создание «Истории Пугачёвского бунта» и «Истории Петра I»); затем увлёкся романами «Дубровский» и «Капитанская дочка». Были, конечно, и другие причины. Словом, «Рославлев» так и остался не только незаконченным, но едва начатым (15 страниц в академическом издании 1964 года, том шестой).