Кутузов: Я сам так думаю, но государь предполагает иначе, и мы пойдём далее.
Шишков: Если и вы так думаете, то для чего же не настоите в том пред государем? Он по вашему сану и знаменитым подвигам, конечно, уважил бы ваши советы.
Кутузов: Я представлял ему об этом, но, первое, он смотрит на это с другой стороны, которую также совсем опровергнуть не можно, и, другое, скажу тебе про себя откровенно и чистосердечно: когда он доказательств моих оспорить не может, то обнимет меня и поцелует, тут я заплачу и соглашусь с ним» (73, 163–164).
К счастью, заграничные походы увенчались полным успехом, за который «благодарная» Европа мстила России целое столетие — от Крымской войны до холодной. О сегодняшнем дне и говорить не стоит: всё очевидно самому аполитичному россиянину.
«Звал меня обедать». С 4 по 20 мая 1836 года поэт последний раз был в Москве. Остановился он у своего друга П. В. Нащокина (Воротниковский переулок, 12). В этот период он встречался с Александром Дмитриевичем Чертковым, о чём упомянул в письмах к супруге от 11 и 14 мая: «Недавно сказывают мне, что приехал ко мне Чертков. Отроду мы друг к другу не езжали. Но при сей верной оказии вспомнил он, что жена его мне родня, и потому привёз мне экземпляр своего „Путешествия в Сицилию“. Не побранить ли мне его по-родственному?».
Женой Черткова была Елизавета Григорьевна, урождённая графиня Чернышёва[98], дальняя родственница поэта. Александр Сергеевич не баловал её своим вниманием, но на этот раз пришлось отдать визит вежливости. Чертковы жили на Мясницкой, 7. Приход поэта пришёлся некстати. Супруге Пушкин сообщал: «На днях звал меня обедать Чертков. Приезжаю, а у него жена выкинула. Это не помешало нам отобедать очень скучно и очень дурно».
Неудачу визита скрасило знакомство Александра Сергеевича с библиотекой хозяина, первой в стране, специально посвящённой России — её истории, экономике, культуре.
В библиотеке насчитывалось 17 300 томов на церковно-славянском, русском, немецком, итальянском, французском, голландском и испанском языках. В составе библиотеки были старинные русские книги XVI–XVII столетий, издания петровской эпохи, труды В. Н. Татищева, М. В. Ломоносова, книги с автографами и дарственными надписями крупнейших деятелей культуры первой половины XIX века. Обширный раздел библиотеки составляла так называемая Rossica — книги о России, выходившие на иностранных языках, начиная с «Rerum Moscoviticarum» C. Герберштейна (1550).
В документальном собрании библиотеки были материалы А. В. Суворова, П. А. Румянцева, Ф. Ф. Ушакова, М. Б. Барклая де Толли, Д. В. Давыдова, М. И. Платова и З. Г. Чернышёва. В эту коллекцию входили автографы стихотворений Княжнина, Вяземского, Жуковского, Тютчева, рукопись трагедии Фонвизина «Альзира». Позднее была приобретена тетрадь с 23 автографами произведений Лермонтова и его рисунками на отдельных листах.
Пушкин, страстный книголюб, с интересом ознакомился с уникальным собранием Черткова, положившего начало первой в стране библиотеке, специально посвящённой России. К сожалению, больше встретиться с её основателем ему не пришлось.
… С 1809 по 1820 год Чертков находился на военной службе. Он участвовал в заграничных походах русской армии, отличился в сражениях под Кульмом и при Фер-Шампенуазе, был награждён. С 1 марта 1813 года по 8 августа 1814-го вёл дневник, исписал три тетради. Записи эти в основном краткие, фиксирующие передвижения лейб-гвардии Конного полка, в котором Александр Дмитриевич служил. Описания нескольких сражений весьма скромны по объёму. Интересны заметки о Париже и Франции. Примечательно заключение двадцатипятилетнего офицера по поводу «заразы», поразившей русское дворянство с начала XIX столетия: «Восемь театров настолько заполнены каждый вечер, что если вы опоздаете на полчаса, то можете нигде не найти себе места.
Если природа требует, чтобы вы покинули зал на несколько минут, то можете быть уверены, что, вернувшись, найдёте вашу шляпу лежащей на полу, а ваше место — занятым. Тогда вам остаётся одно из двух: или ссора с человеком, который занял ваше место, ссора, которая часто кончается в Булонском лесу (то, что случилось со многими нашими офицерами), или покинуть зал. Это более разумно, ибо в конце концов разве человеческая жизнь значит столь мало, чтобы дать убить себя из-за места в театре?» (96, 434).
У читателей может возникнуть резонный вопрос: почему убить себя, а не противника? Дело в том, что на конфликты русских офицеров зачастую вызывали преднамеренно и делали это профессиональные дуэлянты, поэтому результат встречи в Булонском лесу был определён заранее. Так французы «благодарили» союзников за спасение их от «ига» Наполеона.
И другое замечание на свидетельство Черткова — о дуэли вообще. Чаще всего поводом к ним служили самые пустяковые случаи (они изобилуют в биографиях Пушкина и его окружения), но люди становились под дула пистолетов, полагая, что этого требует их честь. То есть в нравственной атмосфере того времени надо было обладать немалым мужеством, чтобы признать абсурдность жертвовать собой «из-за места в театре». Мужеством и трезвым рассудком, разумом.
Последнее качество Чертков в полной мере проявил на гражданском поприще. Кроме книг и рукописей, Александр Дмитриевич занимался коллекционированием денежных знаков, собрал 600 древнерусских монет, составил каталог своего нумизматического собрания и опубликовал его.
Чертков был одним из основателей Московского училища живописи, ваяния и зодчества, участвовал в работе Русского археологического общества. Два десятилетия руководил работой Общества истории и древностей российских (товарищ председателя, председатель). В 1842 году Александр Дмитриевич был избран членом Российской академии наук. И что, такой плодотворной жизнью надо было жертвовать за место в театральном зале?
«Написал славный маршрут». Предки Карла Фёдоровича Толя жили в Голландии. В XI столетии кто-то из них перебрался в Эстляндию, которая в 1721 году вошла в состав Российской империи. По одним данным, он был сыном поручика, по другим — генерал-майора. Воспитывался в 1-м сухопутном кадетском корпусе и был любимым учеником М. И. Кутузова, покровительством которого впоследствии пользовался.
В девятнадцать лет Карла зачислили поручиком по квартирмейстерской части в свиту императора Павла I. Участвовал в Итальянском и Швейцарском походах А. В. Суворова. За отличие в них Александр Васильевич произвёл Толя в капитаны. С этих знаменитых походов началась его боевая служба, продолжавшаяся ровно треть века.
К началу Отечественной войны Карл Фёдорович имел уже репутацию самого образованного офицера Главного штаба. Тем не менее воевал не без ошибок. Д. В. Давыдов вспоминал: «Во время отступлений наших армий к Дорогобужу он за несколько вёрст до этого города нашёл для них позицию близ деревни Усвятье. Во время осмотра этой позиции, которая была весьма неудобна, потому что левый фланг отделялся от прочих частей армии болотом и озером, князь Багратион, в присутствии многих генералов, сказал Толю:
— Вы, господин полковник[99], своего дела ещё не знаете. Благодарите Бога, что я здесь не старший, а то я надел бы на вас лямку и выслал бы вон из армии» (95, 268).
Толь в это время состоял в должности генерал-квартирмейстера 1-й Западной армии, которой командовал М. Б. Барклай де Толли. В его обязанности входила ответственность за выбор позиции, лагерных мест и квартир для войск, определение маршрутов их движения, подготовку боевых наставлений, составление отчётов и донесений о боевых действиях, подбор топографических карт, съёмку местности в районе нахождения войск и в тылу армии, наблюдение за расположением и передвижением неприятеля.
Словом, забот хватало. Современники отмечали выдающуюся энергию Карла Фёдоровича и его твёрдую волю, граничившую с упрямством. Но практические навыки пришли не вдруг. Под тем же Дорогобужем Толь просчитался ещё раз. «Не дождавшись неприятеля, — читаем в „Дневнике партизанских действий“ В. В. Давыдова, — обе армии отошли к Дорогобужу, где Толем была найдена другая позиция, которой князь Багратион также не мог остаться довольным. Во время осмотра новой позиции Ермоловым граф Павел Строганов указал ему на следующую ошибку Толя: его дивизия была обращена затылком к тылу стоящей позади её другой дивизии».
И в первом, и во втором случае ошибки были непростительными, и Толя удалили из армии. Пытаясь в какой-то мере оправдать его, Д. В. Давыдов говорил: «Трудно объяснить себе, каким образом столь искусный и сметливый офицер, каков был Толь, мог делать столь грубые ошибки. Почитая, вероятно, невозможным принять здесь сражение, он не обратил должного внимания на выбор позиции».
Но Карлу Фёдоровичу повезло: новый главнокомандующий вернул его в армию, и ему не пришлось раскаиваться в этом. Толь сыграл главную роль в выборе позиции для генерального сражения на Бородинском поле. В дальнейшем без него не проводился ни один военный совет, без его участия не принималось ни одно решение; он жил в одном доме с Кутузовым и работал в его присутствии.
1 сентября на военном совете в деревне Фили именно Толь предложил отступить на старую Калужскую дорогу, чтобы защитить южные губернии, обеспечивавшие Россию продовольствием. Это входило в планы Кутузова, но, чтобы запутать противника, он приказал сначала отойти по направлению к Рязани.
Толь участвовал во всех главных сражениях Отечественной войны 1812 года, за что дважды награждался. Военный историк А. И. Махайловский-Данилевский писал о месте Карла Фёдоровича при Кутузове: «Он играл тогда первую роль: доверие к нему государя и фельдмаршала было велико, к нему относились во всех делах и без его совета ничего не предпринималось. Великий князь Константин Павлович сказал ему при изгнании французов из России: „Ты написал им славный маршрут из Тарутина через Вязьму и Красный до Немана!“» (77, 393).