Состояние каждого было мучительное. Все чувствовали, что попали в западню, спасение из которой было возможно только чудом.
— Помилуйте! — возмущался нервный доктор. — Что это за война! Китайцы совершенно не уважают международных законов. Они прекрасно знают, где находится госпиталь с ранеными. Какое право имеют китайцы уже который день обстреливать госпиталь? Это грубое нарушение неприкосновенности Красного Креста.
— Что это вы вздумали требовать от китайцев культурных обычаев? Вы хотите, чтобы боксеры признавали Женевскую конвенцию? Многого захотели, — заметил один из офицеров.
— Мы должны, — продолжал доктор, — послать какое-нибудь требование китайцам, чтобы они не смели обстреливать наш госпиталь и уважали Красный Крест. Мы, с своей стороны, обещаемся не обстреливать их госпиталя и покажем китайцам пример, как нужно уважать законы войны.
— Неужели вы думаете, доктор, — возразил раненый офицер, — что китайцы что-нибудь поймут из вашей галантности? Цивилизованные европейцы столько лет не признавали никаких основных и человеческих прав за китайцами, не уважали ни их национальных чувств, ни религиозных, ни политических, грубо издевались над их самыми священными обычаями и законами и отнимали и расхищали у них все, что только могли, — и вы хотите, чтобы в такое разнузданное и беззаконное время, которое называется войной, китайцы верили, что мы будем признавать какие-то законы и права, которые мы постоянно нарушали во время мира.
— Все это ужасно! Ужасно! — вздыхал доктор. — Все мы погибнем, как собаки, и китайцы всех нас вырежут.
— Успокойтесь, доктор! He так страшны китайцы, как их малюют.
— Доктор! Если уже вы приходите в отчаяние, вы, интеллигентный и понимающий дело человек, то что же тогда делать нижним чинам?
— Каждый не может быть таким храбрым и неустрашимым, как вы! Я нахожу, что наше положение здесь самое критическое и даже безнадежное, — ответил доктор.
— He приходите в ужас и не говорите таких отчаянных слов, которые могут быть услышаны нижними чинами и произвести между ними панику, — сказал самый храбрый офицер.
— Тут нам уже не о панике нужно думать, a о том, чтобы спасаться как можно скорее из этого проклятого города, пока еще не поздно. Вы слышите? Вы слышите?
С воем и шипением над госпиталем пролетела новая граната и с треском разбилась где-то очень близко. Госпиталь задрожал. Все мы вздрогнули.
— А вот следующая граната попадет в самый госпиталь, и все мы погибнем под развалинами, — не успокаивался доктор.
— Да перестаньте, доктор! Что вы все волнуетесь? То ли еще бывает?
— Ну, я не знаю, что еще бывает хуже? — говорил доктор, в отчаянии размахивая и вертя руками, точно он хотел отогнать от себя докучливые гранаты.
— А вот когда вы, доктор, попадетесь в плен к китайцам и они начнут вас живьем ампутировать и вы лично убедитесь в пользе хирургии, тогда вам будет гораздо хуже, чем теперь, — заметил молоденький ядовитый офицер.
— Вы, благодетель и друг человечества, напротив, должны нам показывать пример мужества, твердости и выносливости, a вы только расстраиваете всех нас вашими ужасами! — сказал сердито другой.
— Вот вы увидите, что всех нас вырежут: что вы тогда скажете? — сказал с отчаянием доктор.
— Когда нас всех вырежут, тогда мы решительно ничего не увидим и не скажем! О чем же вы беспокоитесь? Примите каких-нибудь успокоительных капель, что ли!
Доктор Уйон
Французский доктор, добродушный и неунывающий Уйон, сообразил разговор и ободрял своего коллегу по-русски:
— Nichevo! Nichevo!
В палату быстро вошел молодой полковой адъютант Карпов, признанный полковыми дамами вне конкурса за красоту, элегантность и остроумие. Несмотря на осаду, он всегда был безукоризненно одет, носил китель и фуражку снежной белизны и даже на позиции, как говорили, выезжал щеголем. Его друзья говорили, что он был очень храбр, но его преследовали китайские гранаты и каждая лошадь, на которую он садился, была под ним убита. Поэтому его просили ходить пешком, чтобы не губить полковых лошадей.
Ha этот раз его безупречный китель, аксельбанты и лакированные сапоги были измяты и в пыли.
Он был очень бледен и взволнован.
— А! Карпов! Ну, скорее! Какие новости? Опять лошадь убита? Ну садись к нам и рассказывай! Хочешь красного монастырского вина? Что нового? Что ты так бледен? Что делает Анисимов?
Вопросы посыпались с разных сторон.
— Oh! Mr. Karpoff! Bonjour! Comment Зa va? Quelles nouvelles nous apportez-vous? (О! Г-н Карпов! Как дела? Какие у вас новости?) — заговорили французы и стали крепко пожимать руки Карпову.
— Trиs mal! Trиs mal! — ответил Карпов, сел среди товарищей, выпил стакан вина и стал рассказывать. Каждое его слово переводилось французам.
— Господа, поздравьте меня, — говорил Карпов, — едва не был убит и спасся самым непонятным образом!
— Опять чудесное спасение на лошади?
— Нет! Я сидел у вокзала, на каком-то деревянном ящике…
— Пули, гранаты и шрапнели носились вихрем… — перебил кто-то.
— Господа, не перебивайте! дайте ему говорить!
Карпов продолжал:
— Сижу я на ящике. Вдруг над моей головой раздается удар шрапнели, и я лечу с ящика на землю. Хороший заряд шрапнели попал в ящик, разбил его в нескольких местах и ранил стрелков, которые были вблизи. Я поднялся с земли ошеломленный, осмотрелся и увидел, что у меня все в порядке. Нигде не ранен.
— Ты неуязвим, как боксер. Ну а что Анисимов?
— Господа, наши дела очень плохи! Китайцы открыли такую ожесточенную канонаду по вокзалу, что, вероятно, они хотят повторить свою атаку ночью. Командир полка предугадывает общее нападение китайцев и намерен увести с вокзала все роты. Я должен сказать вам по секрету, что наше положение очень тяжелое и мы должны быть готовы ко всему. Командир полка приказал, чтобы все офицеры были на своих местах и приготовились на случай отступления. Приказано нашему артиллерийскому обозу снять все лишние тяжести. Полковник Вогак уже предупредил иностранцев о возможности отступления. Если китайцы возьмут у нас вокзал, то седьмая рота Полторацкого должна будет отбиваться и прикрывать мост до тех пор, пока весь отряд не уйдет из Тяньцзиня. Затем приказано сломать мост, отступать и промышлять, как Бог укажет. Англичане пойдут в авангарде отряда. За ними русские, жители, раненые, иностранцы и обоз. Раненые, женщины и дети будут посажены на двуколки. В арьергарде останутся немцы, которые должны будут удерживаться в медицинской школе и на кладбище до последней возможности. Как видите, положение весьма неутешительное! Город пылает от пожаров, и русское консульство сгорело до тла.
Все молча переглянулись.
Каждому живо представилась печальная картина поспешного отступления. Отчаянное бегство с городскими жителями, женщинами, детьми и ранеными. Бесконечный растянутый обоз! Беспрерывное нападение китайцев.
Перестрелка, крики, слезы и общая паника!
— Вот видите! я вам говорил, но вы мне не верили. Все пропали! — заговорил расстроенный доктор и снова безнадежно замахал руками.
— Нет! — сказал более бодрый офицер. — Я убежден, что Анисимов никогда не отдаст вокзала китайцам и не уйдет из Тяньцзиня! На то он Анисимов! Конечно, он сделает все приготовления к отступлению, но он не уйдет. Да разве бывало когда-нибудь, чтобы русские отдавали свой город неприятелю и бежали?
— Но ты забываешь, что концессии наполнены мирными жителями, которых мы должны спасать. Мы поневоле должны будем отступить, чтобы вывести всех жителей из города. Иначе нас перебьют здесь всех до одного, если мы останемся без вокзала и будем укрываться в домах.
— Нас так же хорошо могут перебить в дороге, во время нашего отступления.
— Но в поле при отступлении мы можем по крайней мере отбиваться и отстреливаться. А что мы сделаем здесь, в этих узких и скрещенных улицах? Конечно, без жителей и женщин мы бы засели здесь и отбивались до последней капли крови.
— Никуда мы, господа, не уйдем и благополучно выдержим осаду. Анисимов никогда не отступит!
— Пропали! Все пропали! — вздыхал доктор и размахивал руками еще энергичнее.
Появился забайкальский казак с бурятским лицом, с круто загнутой шапкой, в белой рубахе, почерневшей от трудов, с кривой шашкой сбоку и с запиской в руках. Записка сообщала, что командир полка приказывает всем офицерам быть готовыми на случай отступления.
Здоровые и раненые офицеры крепко и молча пожали друг другу руки и разошлись. В нашей палате остались только Котиков, Пуц и Макаров.
Канонада китайцев усилилась. Завывая над городом, пролетали гранаты. Co звоном в стены и плитяные дорожки госпитального двора ударялись пули.
Было уже совсем темно, когда к нам в палату вошла красивая женщина в простой соломенной шляпке и с засученными рукавами. Она была очень взволнована, и слезы едва держались в ее больших черных глазах.
Я сейчас же узнал ту спортсменку, которая подала мне воды, когда стрелки несли меня с вокзала в госпиталь.
Она назвала свою фамилию:
— Люси Пюи-Мутрейль.
Офицеры и я поспешили выразить ей свои лучшие приветствия на русском и французском языках:
— Весь русский отряд прекрасно вас знает как свою замечательную героиню и гордится, что имеет такую неустрашимую сестру милосердия.
— Господа, я нахожусь без крова и обращаюсь к вашему покровительству, — сказала сестра Люси.
Мы были удивлены и не понимали, в чем дело. Она продолжала:
— Господа, вы знаете, как я работала несколько дней на вашем биваке, перевязывая ваших раненых. Сегодня весь день я работала в этом госпитале, помогая вашим врачам и ухаживая за вашими солдатами. Я не хочу и не могу больше вернуться в тот дом, в котором я жила раньше. Я желаю остаться сестрою милосердия при вашем отряде. Я просила у монастырских монахинь разрешения поселиться здесь, чтобы быть ближе к раненым. Но мне отказали. Тогда я просила позволить мне по крайней мере проводить здесь ночи. Но монахини не разрешили мне и этого, говоря, что по правилам святого монастыря это совершенно невозможно для такой легкомысленной женщины, как я. Теперь я без крова и приюта.