70.
Первой реакцией на провал наступления 7-й армии, которой командовали профессора академии, были слова М. В. Алексеева: «Ах, эти профессора!». Николай II был потрясен этой сценой71 и попытался успокоить его: «Ну, что же делать, без потерь нельзя»72. В целом провал наступления Юго-Западного фронта убедил начальника штаба Ставки в неспособности главнокомандующего фронтом к исполнению своих обязанностей. «Операция Юго-Западного фронта, – писал М. В. Алексеев 18 (31) января 1916 г. генералу Я. Г Жилинскому – представителю русской армии при французском командовании, – не привела к намеченной цели. Кроме действительно неблагоприятной погоды – длительной оттепели, распустившей почву, в которой вязли орудия, лошади, даже люди, – были и более существенные причины, оказавшие влияние на такой исход»73. Среди них и неверие Н. И. Иванова в успех, его индифферентность к разработке плана наступления, отсутствие надлежащего плана боя в 7-й и 9-й армиях, неправильные приемы атаки в 9-й и отсутствие ее единовременности в 7-й, недооценка сильных укреплений противника и, наконец, недостаточное количество тяжелой артиллерии74. Наступление было провалено. На русском фронте наступил период затишья.
К 13 (26) декабря 1915 г. в сербской армии на Адриатическом побережье насчитывалось 3800 офицеров и чиновников, 101 тыс. нижних чинов, на вооружении находилось 57 тыс. винтовок и карабинов (по 80 патронов на ствол), 170 пулеметов и 81 орудие75. С сербами через Албанию отступали и пленные. На месте были оставлены только раненые, которые не могли идти. По дороге пропали без вести и погибли от голода и холода около 35 тыс. пленных76. В январе 1916 г. император отправил телеграмму союзникам с призывом не допустить пленения доблестной сербской армии противником77. Для выполнения этой задачи потребовалось максимальное напряжение весьма значительных сил.
Одновременно с эвакуацией итальянцы стремились закрепиться в Валоне для того, чтобы полностью поставить под свой контроль оба берега Отрантского пролива, самой узкой части Адриатики78. Желание это было столь сильным, что они даже отказались пропускать в город отступавших сербов. Такая новость вызвала протест и недоумение М. В. Алексеева, просившего вмешаться МИД. «Не признаете ли возможным поручить нашему послу, – писал он С. Д. Сазонову, – указать на ненужность и недальновидность таких действий. Прежде чем ревниво оберегать свое будущее достояние, его нужно заработать и обеспечить. Сербы же теперь могут лишь помочь, а не помешать узко эгоистическим стремлениям своеобразных союзников»79. Добиться своей цели итальянцам не удалось. Им пришлось уйти из Валоны. Позиция, занятая Италией, особенно сильно раздражала М. В. Алексеева. Он даже подозревал ее правительство в тайном антисербском соглашении, о чем сообщил в разговоре с полковником Б. Лонткиевичем 22 января 1916 г.80
20 января 1916 г. пала Черногория. 21 января союзники эвакуировали Сан-Джиованни-ди-Медуа. В январе 1916 г. то, что осталось от сербской армии, было вывезено на остров Корфу, в Салоники и Бизерту. Итальянская, французская и английская эскадры прикрывали эвакуацию от возможных ударов военно-морских сил Австро-Венгрии. Для перевозок было задействовано свыше 200 транспортов, которые совершили 322 рейса, две трети из них – суда под итальянским флагом. По данным союзников, были эвакуированы около 140 тыс. солдат и офицеров, вывезено 203 тыс. тонн груза. Около 25 тыс. пленных, преимущественно австро-венгерских подданных, были отправлены на остров Сардиния, где итальянцы имели лагеря для военнопленных. Эвакуация в целом была удачной, несмотря на 18 атак австрийских подводных лодок и активные действия австрийского крейсера «Гельголанд». Союзнические крейсеры и миноносцы совершили 1159 выходов в море для обеспечения безопасности перевозок. Тем не менее потерь избежать не удалось, союзники потеряли 11 мелких военных судов и восемь транспортов. Потери австрийцев были скромнее: два миноносца и два самолета81.
Конец 1915 – начало 1916 г Планы на будущее
Наштаверх снова и снова пытался защитить свои предложения перед союзниками. 9 (22) декабря 1915 г. он опять обратился в Лондон через Дж. Генбери-Вилльямса, отстаивая идею одновременного наступления на Австро-Венгрию из Галиции и Салоник. Он протестовал против переоценки сил противника, пытаясь доказать, что Парижу ничего не угрожает (это было
ошибкой) и что объединенные союзнические армии вполне смогут пройти 500 км, отделявшие их от Вены. Для упрощения этой задачи М. В. Алексеев предлагал выделить 200–300 тыс. фунтов для организации пограничных болгаро-греческих конфликтов и пропаганды среди болгарской армии и народа1. Я. Г Жилинский также во второй раз попытался поговорить с Ж. Жоффром о поддержке наступления в Буковине.
«В присутствии своего начальника штаба генерала Пелле, он (то есть Ж. Жоффр. – А. О.) с некоторою раздражительностью заявил, – сообщал представитель русской армии М. В. Алексееву 18 (31) декабря 1915 г., – что войну ведет одна только Франция и что все остальные только просят у нее содействия; что ни о каком наступлении теперь не может быть и речи, так как немцы обнажают русский фронт для атаки французов. Когда я, не отвечая на эти выпады, очень сдержанно заявил, что, как ему известно, у нас предполагается произвести наступление, которое может совершенно изменить положение, почему я и приехал переговорить, какое содействие может оказать ему французская армия, генерал Жоффр раздраженно ответил «никакого»2. Французский главнокомандующий ждал немецкого наступления и заметно нервничал, и кроме того, скромные успехи собственного решительного наступления в Шампани явно не добавляли ему решительности. Максимум, что удалось получить от него, – это обещание провести три частные атаки, но не ранее весны 1916 г.
Координация военных усилий и даже военного планирования союзников шли туго. Прямая связь между русской Ставкой и союзниками была налажена только к началу 1915 г., когда между Мурманским берегом и Шотландией протянули телеграфный кабель. Немаловажную роль играл и личностный фактор. Русский представитель при французском Высшем командовании – генерал Я. Г Жилинский не пользовался доверием со стороны Ж. Жоффра, который считал его креатурой В. А. Сухомлинова3. А. А. Игнатьев довольно точно отметил: «Если в мирное время военный союз без взаимного доверия представлялся для меня только излишним бременем, то во время войны личные отношения между главнокомандующими являлись важным залогом успеха. Жоффр и его окружение с полным основанием считали Николая Николаевича другом Франции и французской армии, но царский двор оставался для них загадочным. Они, конечно, понимали, что вершителем всех вопросов явится не царь, а его начальник штаба генерал Алексеев, но с ним они не были знакомы и могли судить о нем только по донесениям своих представителей в России. Неразговорчивый, не владеющий иностранными языками, мой бывший академический профессор не был, конечно, создан для укрепления отношений с союзниками в тех масштабах, которых требовала мировая война (выделено мной. – А. О.)»4. А. А. Игнатьев несколько сгустил краски. По свидетельству генерала М. Жанена, М. В. Алексеев предпочитал говорить по-русски, хотя очень хорошо читал по-французски5. Но, безусловно, Ж. Жоффр оценивал его гораздо ниже, чем Николая Николаевича (младшего), хотя и относился к этому русскому генералу с уважением6.
Сказанное о французах в отношении Николая Николаевича и М. В. Алексеева применимо и по отношению к представителям английского высшего командования, тем более что многие из них были лично знакомы с великим князем7. Для англичан новый начальник штаба Ставки также был непонятной фигурой. Контакт осложнялся в том числе и тем, что Дж. Генбери-Вилльямс не владел русским языком и был назначен на пост представителя Британии при русском командовании скорее по соображениям придворно-репрезентативным. По его собственному свидетельству, назначение в Россию в августе 1914 г. было для него полной неожиданностью, о стране он имел самые смутные представления, точно знал лишь то, что его предок – Чарльз Генбери-Вилльямс был послом в Петербурге во времена Екатерины II8. При решении ряда вопросов английский представитель, по его словам, предпочитал общение с императором, хорошее знание которого Англии и ее языка облегчало эти контакты9. Занимавший с 1911 г. пост британского военного атташе в России подполковник А. Нокс не подходил для этой роли, хотя и хорошо знал страну, ее армию и язык. Впрочем, и А. Нокс впервые встретился с М. В. Алексеевым в августе 1914 г. в Ровно и, судя по дневнику, знал о нем немного – самые общие данные биографии10. Позже А. Нокс описал М. В. Алексеева как человека, стремящегося вникать в ненужные командиру такого ранга мелочи и неспособного, как А. Н. Куропаткин, быстро принимать решения11. Привычка брать на себя решительно все, во всяком случае в разработке планов военных операций, была не последней причиной и того, что французский военный представитель при Ставке генерал П. По не сработался с М. В. Алексеевым12. Взаимопонимание между ними не было достигнуто. Как отметил Ж. Жоффр, «в Ставке наши офицеры вежливо игнорировались, им было очень трудно узнать о планах русского Высшего командования»13. Объективности ради, необходимо отметить, что именно об этом плане генерал П. По все же был информирован.
М. В. Алексеев пытался отстоять свои взгляды на общее дело союзников. Прежде всего для того, чтобы это дело действительно стало бы общим, он предложил создать постоянный или временный совет военных представителей стран Антанты, который должен был заниматься координацией военных действий Англии, Франции и России на различных фронтах. 7 (20) января 1916 г., обращаясь к генералу Я. Г Жилинскому, М. В. Алексеев писал: «Без всего этого действия противника носят характер глубоко продуманных общего значения предприятий, наши – каких-то частных ударов, не связанных ни общностью замысла, ни временем: когда одни атакуют, другие по различным причинам бездействуют. Моя недавняя попытка предложить некоторую идею встретила лишь указание на трудность выполнения, но никто не предложил чего-либо своего для обсуждения, разработки.