60.
В телеграмме от 21 апреля 1916 г. Бьюкенен сообщал, что русский военный атташе в Бухаресте полковник Татаринов на это требование о посылке четырех русских корпусов в Добруджу отвечал, что румынская армия «…так же хороша или даже лучше, чем любая полевая часть русских войск в настоящее время. Однако снарядный запас составляет всего 1200 снарядов на орудие, а месячное производство снарядов в стране составляет всего 5000 штук»61. Был ли искренен Татаринов в своей оценке состояния румынской армии или нет, непонятно. Но несомненно, что свою оценку он согласовал с мнением русского командования и Алексеева, на которого Татаринов, по свидетельству Баркли, постоянно ссылался при решении особо важных вопросов. Хорошо информированный Бьюкенен сообщал о реакции Алексеева на румынские требования: «.Генерал Алексеев в настоящее время не придает никакого значения кооперации с Румынией. Генерал зашел так далеко, что сказал, что предпочел бы рассчитывать на ее нейтралитет, чем на ее военную помощь. Он верит, что может надеяться на первое»62.
Весной 1916 г. Жоффр через представителей французской армии в России – генералов По и Лагиша – буквально осаждал русскую Ставку призывами оказать поддержку Бухаресту и максимально пойти навстречу его требованиям. «Нет той цены, – обращался он к Алексееву в письме от 3 марта 1916 г., – за которую мы не должны бы купить содействие Румынии.»63 Кроме помощи с созданием складов боеприпасов на территории этого государства Россия должна была согласиться послать от 200 до 250 тыс. своих солдат в Добруджу и на румыно-болгарскую границу. Она же должна была заплатить и цену, размер которой готовы были щедро определять союзники. Приобретения России рисовались Жоффром в розовых тонах: «В Буковине, Трансильвании не испытанная еще в боях румынская армия, будучи заключена на обоих флангах в прочные рамки русских войск и воспламеняемая идеей о выпавшей на ее долю роли освободительницы, будет находиться в прекрасных условиях для наступления прямо перед собой в страну, где встретит симпатии родственного населения»64. Встречая сопротивление со стороны Алексеева, французы начали активно пытаться обойти его, обращаясь к министру иностранных дел и императору.
В очередной раз Лагиш и По попытались сделать это, воспользовавшись визитом в Россию бывшего военного министра Румынии Н. Филиппеско.
11 (23) февраля он прибыл в Могилев, где был принят императором и имел беседы с Алексеевым и князем Кудашевым. Филиппеско заявил, что Румыния вступит в войну только при условии направления в страну 250-тысячной русской армии, которая возьмет на себя охрану границы с Болгарией и одновременный переход всех союзнических армий в наступление. В случае каких-либо крупных неудач у союзников, по словам румынского гостя, его страна «окончательно откажется связать свою судьбу с державами Согласия»65. Алексеев не шел далее обещаний широкой помощи «как войсками, так и в деле доставки боевого снаряжения из Франции», и гость отправился в Петроград, куда и прибыл 14 (27) февраля66. Очевидно, румынские требования не казались чрезмерными французскому командованию. Готовность ослабить направления на Киев, Москву или Петроград на 6 или 7 корпусов французами, не желавшими ни на штык ослаблять свой собственный фронт с Германией, который обороняло около 2 млн французов, в конце концов вызвала возмущенный протест начальника штаба Ставки, который он решил довести и до Николая II, и до Сазонова.
«Этими взаимно дополняющими друг друга данными, – писал Алексеев Сазонову 5 марта 1916 г., – полученными от г. Филиппеско, генералов По и Лагиша, достаточно определенно устанавливается желание и наших настоящих союзников, и союзников будущих: отправить 250 тыс. наших войск воевать против болгар и помогать румынам завоевать Трансильванию и Буковину. По долгу службы перед Россией и Государем я не имею права доложить Верховному главнокомандующему о необходимости принятия такого плана и присоединения к такой военной авантюре. Другим наименованием я не могу определить, при данной обстановке и условиях, предлагаемого нам плана. 250 000 – около /7 наших войск. Наш фронт тянется на 1200 верст, нам предлагают растянуть еще верст на 600»67. Еще через три дня Алексеев отправил довольно резкое письмо генералу По, в котором по сути дела отчитал его, вспомнив и ноябрь прошедшего 1915 г., когда на границе с Румынией были сосредоточены значительные силы русской армии, которые никак не повлияли на ее нейтралитет. Алексеев недвусмысленно заявил о своем недоверии румынам и о нежелании поддерживать их планы, даже если их одобряет Франция68.
Филиппеско покинул Россию с твердой и тяжелой для него уверенностью в том, что в Ставке не поддерживают румынские планы и не собираются защищать Румынию от Болгарии. Румынский посланник жаловался русскому дипломату, что «.. Филиппеску уезжает из Петрограда под тяжелым впечатлением, так как из разговоров на Ставке и здесь (в Петрограде. – А. О.) он убедился, что на основании донесений полковника Семенова к румынской армии относятся с пренебрежением, а также, что Россия по-прежнему относится отрицательно к военным действиям против Болгарии». Ссылки на то, что именно Бухарест в свое время отказался пропустить русские войска на помощь Сербии, на румынских государственных мужей не действовали69. Тональность диалога русских и французских военных резко ухудшилась, что стало одной из причин смены представителя французского Главнокомандования в Могилеве. Выехавший 22 апреля 1916 г. из Франции новый военный представитель Франции при Ставке генерал М. Жанен перед выездом получил инструкцию всемерно способствовать вхождению Румынии в войну на стороне Антанты. Более того, на своем посту генерал должен был добиваться от России тех уступок, которые способствовали бы этому70. Изменился и характер рекомендаций Жоффра. Теперь он всего лишь рекомендовал учитывать румынский фактор как чрезвычайно важный при принятии решений и добиваться вступления Румынии в войну в момент начала общего наступления союзников71.
Алексеев опасался, что в случае выступления слабо подготовленной Румынии немцы просто завоюют ее, получив сырьевую базу, богатую зерном и нефтью72. Кроме того, начальник штаба вообще был уверен, что румыны выступят лишь после того, как окончательно прояснится ситуация на фронте, и поэтому предложил не торопиться с выдачей им запрошенных предметов снабжения, а складировать последние под Елисаветградом, с тем чтобы передать их только после вступления Румынии в войну73. Это предложение не получило по форме поддержки Сазонова, считавшего, что в подобном случае предпочтительнее под разными предлогами затягивать передачу грузов румынской стороне74, однако Николай II разделял позицию Алексеева по вопросу о военных поставках в Румынию вплоть до лета 1916 г.75 У недоверия Алексеева были вполне разумные объяснения. Еще в январе 1916 г. он получал информацию от разведки Черноморского флота о том, что румыны занимаются реэкспортом получаемого из России угля, сахара, лошадей и прочего76. Алексеев явно не доверял будущему союзнику и не хотел рисковать снарядами и прочим военным имуществом.
Такое положение было весьма благоприятным для активизации действий разведки. «Шпионаж и контршпионаж, конечно, процветал за эту войну, – вспоминал Чернин, – в Румынии им особенно упорно занимались русские»77. Трудно сказать, насколько активны были операции именно русской разведки (если не считать сбора информации). Однако ее противники были весьма активны. В начале июня 1916 г. в Бухаресте было взорвано пиротехническое заведение, изготовлявшее большую часть снарядов и патронов для румынской армии. В июле та же судьба постигла пороховой завод в Дудешти близ Бухареста78. Производство боеприпасов в Румынии было фактически уничтожено. Единственный оставшийся патронный завод в сентябре 1916 г. обеспечивал только 10 % потребностей мобилизованной румынской армии. Еще хуже дело обстояло с готовностью тылов к мобилизации. Требования Бухареста по снабжению к русской стороне уже к началу сентября 1916 г. составили 400 тыс. готовых шинелей и материал на 1 млн шинелей, 400 тыс. готовых мундиров и материала на 600 тыс., 1 млн шаровар и материала на 1 млн 200 млн полушубков, 400 млн оружейных ремней и патронташей, 4 тыс. комплектов артиллерийской упряжи
на упряжку в 6 лошадей, 1 млн подков, 20 млн банок мясных консервов, 500 тыс. кусков мыла и т. д и т. п.79
Все это вряд ли могло добавить доверия к румынским властям со стороны Ставки. Таким образом, к приезду Жанена в Могилев переговоры по румынскому вопросу шли уже давно и давно уже вызывали скепсис у Алексеева. Когда французский военный представитель попытался начать разговор на эту тему, то получил следующий ответ: «Генерал Жоффр этого хочет, я снова начну заниматься этой проблемой, но я заранее уверен, что не будет никакого результата. Мы уже много раз пытались это сделать, часто казалось, что мы на верном пути, но каждый раз в последнюю минуту какое-то неожиданное требование все сводило на нет. Начнем снова, чтобы сделать так, как Вы хотите, но Вы увидите, что результат будет тем же»80.
Симпатии короля Фердинанда Румынского, немецкого принца, правившего страной с октября 1914 г., естественно, были прогерманскими: два его брата были офицерами немецкой армии, Вильгельм II – его двоюродным братом, а с императором Францем-Иосифом его связывала и личная дружба. Конечно, не стоит преувеличивать значение этих симпатий, но они все же были и имели определенное значение, и внимание, которое уделяли подобного рода связям дипломаты и разведчики, в данном случае английские, никак нельзя назвать необоснованным. В бытность наследным принцем Фердинанд не расходился со своим дядей-предшественником, Каролем I, который устойчиво занимал в Коронном совете прогерманские позиции. Трубецкой вспоминал, что лично он всегда стоял за союз с Германией: «Старый король Карл был убежденный немец и Гогенцоллерн»