65. Его единственный сын – Николай Михайлович Алексеев – начал войну корнетом лейб-гвардии Уланского полка. По свидетельству Лемке, отец следил за тем, чтобы сын не оказался в штабе66. Судя по переписке 1914 – начала 1915 г., Алексеев, в бытность начальником штаба Юго-Западного фронта, старался бережно относиться к бригаде, в которой служил корнет Николай Алексеев (с июля 1915 г. – поручик, с августа 1916 г. – штабс-ротмистр). После назначения на пост командующего Северо-Западным фронтом Алексеев предложил сыну стать его ординарцем. Тот, судя по всему, отказался и продолжал воевать в составе лейб-гвардии Уланского полка, и только в августе 1917 г. его перевели с фронта в относительно спокойную Финляндию «для рекогносцировок в ведомстве генерал-квартирмейстера штаба Верховного главнокомандующего», и далее он находился в Могилеве67.
Вообще же генерал был настроен весьма решительно в отношении непомерно увеличившихся штабов. В середине февраля 1916 г. он составил проект сокращения лишних офицерских штатов (ординарцев, адъютантов, офицеров для связи и т. д.) в штабах разного уровня в 3–4 раза. Кроме того, Алексеев предлагал резко сократить размеры штабной переписки, ужесточить требования к той, иногда далеко не спартанской жизни, которая имела место в тылу, приблизить штабное начальство к окопной жизни68. Гурко сочувствовал этим взглядам. Но на их реализацию нужно было время и солидарность военного и политического руководства. Осенью 1916 г. ни того, ни другого не было – болезнь и отъезд Алексеева выпали на обострение противоречий по двум уже существовавшим ранее конфликтным вопросам – военного министра (замена Шуваева после событий в Думе не вызывала сомнений) и Польши.
Уже на второй день после приезда Гурко в Могилев – 11 (24) ноября 1916 г. Алексеев обсуждал с ним различные вопросы, в том числе и польский, причем у них не было существенных расхождений69. Оба они считали, что воззвание Николая Николаевича (младшего) об автономии Польши по окончании войны появилось неожиданно для правительства, нации, союзников и врагов. Это, конечно, было далеко не так – текст воззвания обсуждался на заседании правительства 1 (14) августа 1914 г. и тогда одним из сторонников его опубликования был военный министр – В. А. Сухомлинов70. Тогда, 2 августа 1914 г. Верховный главнокомандующий обещал: «Пусть сотрутся границы, разрезавшие на части польский народ. Да воссоединится он воедино под скипетром русского царя. Под скипетром этим возродится Польша, свободная в своей вере, в языке, в самоуправлении»71.
Попытка Сазонова конкретизировать эти обещания летом 1916 г. провалилась. Теперь же в корне изменилась ситуация. 5 ноября 1916 г., несмотря на протесты со стороны Антанты72, Германия и Австро-Венгрия декларировали восстановление польского государства под их совместным протекторатом. Эта мера далась союзникам с трудом, австрийцы в этот момент опасались ирредентистских настроений в будущей Польше по отношению к Западной Галиции, но все перевесили военные соображения. Германский генералитет ожидал массового прихода польских добровольцев после опубликования декларации. Однако германо-австрийская политика в Польше оказалась, по меткому выражению одного из ее творцов, «грудой черепков». Крах расчетов на польские пополнения стал ясен уже в первые дни после 5 ноября73. 2 (15) ноября последовал публичный протест России против декларации создания Польского государства74, а 3 (16) ноября – против попыток германских и австрийских властей провести наборы в Царстве Польском среди российских подданных75. Естественно, что эти протесты были игнорированы, и уже 14 января 1917 г. германский и австрийский губернаторы Польши приняли членов новообразованного польского Государственного совета76.
Польский вопрос относился к категории неразрешимых для участников разделов, тем не менее наступило время, когда ответ на него необходимо было дать в любом случае. Алексеев обсуждал с Гурко не только польский вопрос. Перед отъездом на лечение он стал чувствовать себя немного лучше, и два генерала получили возможность больше беседовать на военные и политические темы. Позиция Гурко была близка сазоновскому проекту, но генерал пошел дальше. Он считал, что Польша и Россия должны иметь только одно общее – границу. Возражений со стороны Алексеева не последовало. После его отъезда Гурко сделал императору два часовых доклада на эту тему. 13 (26) декабря Николай II подписал указ и обращение к армии и флоту о восстановлении Польши после войны из трех частей – русской, германской и австро-венгерской. По желанию монарха оно было датировано 12 (25) декабря – день Святого Спиридона поворотного (Тримифунтского)77. В приказе говорилось о том, что отступление русской армии закончилось в 1915 г., что после многочисленных поражений, нанесенных врагу в текущую кампанию, русская армия может рассчитывать на успех в ближайшее время78.
Документ содержал и официальный ответ на предложение Берлина приступить к переговорам о мире: «Германия чувствует, что близок час ее окончательного поражения, близок час возмездия за все содеянные ею правонарушения и жестокости. И вот подобно тому, как во время превосходства в своих боевых силах над силами своих соседей Германия внезапно объявила им войну, так теперь, чувствуя свое ослабление, она внезапно предлагает объединившимся против нее в одно неразрывное целое союзным державам вступить в переговоры о мире. Естественно, желает она начать эти переговоры до полного выяснения степени ее слабости, до окончательной потери ее боеспособности. При этом она стремится для создания ложного представления о крепости ее армии использовать свой временный успех над Румынией, не успевшей еще приобрести боевого опыта в современном ведении войны. Но если Германия имела возможность объявить войну и напасть на Россию и ее союзницу Францию в наиболее неблагоприятное для них время, то ныне окрепшие за время войны союзницы, среди коих теперь находятся могущественнейшая Англия и благородная Италия, в свою очередь имеют возможность приступить к мирным переговорам в то время, которое они сочтут для себя благоприятным. Время это еще не наступило, враг не изгнан из захваченных им областей. Достижение Россией созданных войною задач, обладание Царьградом и проливами, равно как создание свободной Польши (курсив мой. – А. О.) из всех трех ее ныне разрозненных областей еще не обеспечено»79.
Итак, в обстановке тотального противостояния с Думой власть сочла возможным пойти на ряд уступок, и в результате преемнику Алексеева удалось поставить точку в долгих прениях по польскому вопросу. Еще ранее, 30 ноября (13 декабря), вместо Штюрмера во главе МИДа был поставлен государственный контролер и член Государственного совета Н. Н. Покровский80. 13 (26) декабря он впервые встретился с представителями прессы и заверил их в том, что ничего не изменилось: «Курс русской внешней политики останется прежний. Никакие перемены в личном составе правительства не вносят ни изменений, ни колебаний в раз намеченное направление, по коему идет Россия, согласно предначертаниям Державного своего Вождя»81. Нового министра пока не бранили, кабинету еще не приписывали желания заключить сепаратный мир, но в целом обстановка не изменилась. Трепову не удалось договориться с Думой, поскольку с ней невозможно было договориться. Даже правые перестали быть опорой для власти. Любая инициатива, исходящая от любого правительства, назначенного короной, была обречена на провал. Дума на глазах превращалась в центр общественного сопротивления власти82.
Перемены в Ставке
В Могилеве все шло своим чередом. С утра Гурко по сложившейся традиции делал доклады императору, а после шел к Алексееву. При этом стиль работы Гурко отнюдь не походил на то, что привыкли видеть в Ставке. Он никогда не вмешивался в мелочи и в пределах поставленной и четко сформулированной задачи предоставлял своим подчиненным свободу действий1. Естественно, что ему нужны были другие подчиненные, и Алексеев сам предложил Гурко сменить Пустовойтенко, которому он хотел предложить дивизию, а на место генерал-квартирмейстера взять начальника штаба Особой армии генерал-майора Н. Н. Алексеева, но Гурко не захотел слишком сильного ослабления штаба своей армии2. Тем не менее ряд изменений в командовании был согласован. Итак, начальник штаба мог покинуть Ставку. Алексеев отправился в Севастополь 20 ноября (3 декабря) 1916 г. Император зашел к нему попрощаться вместе с наследником3. Это была не просто вежливость, но и демонстрация благорасположения.
Уже после отъезда Михаила Васильевича Гурко назначил своим помощником генерала Клембовского, служившего начальником штаба у Брусилова, а потом принявшего 11-ю армию у генерала Сахарова, назначенного на Румынский фронт. «Клембовский, невзирая на некоторые свои недостатки, был именно дельный, умный генерал, вполне способный к самостоятельной высокой командной должности…» – вспоминал Брусилов4. Генерал-квартирмейстером был назначен генерал-лейтенант А. С. Лукомский. После отставки Поливанова он был назначен начальником 32-й пехотной дивизии 9-й армии Юго-Западного фронта5, а вслед за этим – генерал-квартирмейстером 10-й армии Западного фронта. 20 октября (2 ноября) 1916 г. он получил от Гурко телеграмму с приглашением прибыть в Могилев. На следующий день он уже был в Ставке, где ему и было сделано предложение занять эту должность. Свое согласие он обусловил одобрением со стороны Алексеева6. В его отсутствие, а вернее, отсутствие мелочной опеки Михаила
Васильевича, он хорошо наладил работу этого ведомства7. Интересен выбор Гурко и Алексеева – это были, безусловно, очень способные военные, будущее которых доказывало и известную политическую близость с Гурко и Алексеевым: оба они станут активными корниловцами.