и не могло служить причиной самоуправного нарушения дисциплины, недопустимой ни в одной благоустроенной армии в самых свободных странах. Отданное приказание необходимо было сперва в точности исполнить, а затем его обжаловать. И от того обстоятельства, что команда собралась бы один раз без бантиков, свобода не пострадала бы. От невыполнения приказа пострадала дисциплина, и со временем может пострадать и самая свобода»32. Столь последовательная позиция генерала была неприемлемой для революционной демократии.
В приказе по армии и флоту от 23 мая (5 июня) глава Временного правительства заявил: «Такое заявление (имеется в виду рапорт Гурко. – А. О.) в настоящее время совершенно недопустимо. Главнокомандующий облечен высоким доверием правительства и, опираясь на него, должен все свои усилия направлять к достижению возложенных на него задач… Без нравственной ответственности перед родиной генерал Гурко не может более занимать своего высокого и важного поста»33. Как было возможно опираться на Временное правительство, еще раз показали последующие действия Керенского: он распорядился понизить Гурко, назначив на пост не выше начальника дивизии. Этот свой шаг он предпочел подать как своего рода благодеяние: «Подобной мерой Временное правительство нашло возможным ограничиться лишь в виду прежних боевых заслуг генерала Гурко; впредь же поступки начальствующих лиц, подобные заявлению названного генерала, будут караться с еще большей строгостью вплоть до назначения их на самые низшие должности»34.
Почти одновременно с Гурко настала и очередь Алексеева. В принципе вопрос о новом Верховном был решен во время поездки на Юго-Западный фронт, из которой Керенский возвращался через Могилев. В ходе встреч с министром А. А. Брусилов сделал все от него зависящее, для того чтобы продемонстрировать свою лояльность новым властям. При встречах с представителями революции он любил повторять, что был первым русским генералом, который потребовал от императора отречения35. В конце месяца Брусилов, уже поддержанный Л. Г. Корниловым, пытался доказать приехавшему в Россию Э. Вандервельде преимущества нового порядка для внутренней службы армии36. Весьма сомнительно, что эти восторги носили искренний характер. Тем не менее своего Брусилов добился: он стал фигурой, на которую поставил Керенский.
Подготовка к смещению Главковерха происходила на фоне обострявшегося противостояния офицерского съезда в Ставке с курсом Временного правительства. 14 (27) мая в результате обсуждения доклада о дисциплине в армии был сделан вывод о том, что армия пришла к развалу, что пришедшие из Петрограда лозунги привели к тому, что «темные солдатские массы недоверчиво относятся ко всякому, кто говорит за войну, будь то офицер или солдат»37. Съезд все больше и все очевиднее раздражал сторонников революции. 17 (30) мая один из его делегатов – прапорщик Никитин – поставил вопрос об ответственности за случившееся: «Приказ № 1 развалил армию в один день. Говорят, что это ошибка. Но есть ошибки и ошибки. Прежде губернаторов, по ошибке расстрелявших несколько человек, назначали в Сенат. А теперь по ошибке разрушена вся наша армия, подставлена под удары врага. И что же? Виновников этой ошибки тоже делают сенаторами». Эти слова вызвали аплодисменты офицеров и шум негодования солдат38.
18 (31) мая съезд принял ряд резолюций («О принципах командования», «О состоянии армии»), в которых говорилось о том, что армия должна получать приказы только от военных начальников, что необходимо обеспечить восстановление их власти, что в настоящий момент наблюдается полная потеря дисциплины, упадок воинского духа, потеря доверия к офицерам и, как следствие, «сведение авторитета начальника к нулю»39. 20 мая (2 июня) съезд принял резолюции «О единении солдат и офицеров», «О восстановлении дисциплины», призывавшие ради победы в войне восстановить дисциплину в армии, не останавливаясь перед использованием «самых суровых наказаний»40.
22 мая (4 июня) 1917 г. офицерский съезд в Могилеве завершил свою работу. Его закрывал А. И. Деникин, выступивший с горячей речью в защиту русского офицера: «Пусть же сквозь эти стены услышат мой призыв строители новой государственной жизни. Берегите офицера, ибо от века и доныне он стоит верно и бессменно на страже русской государственности, и сменить его может только смерть»41. Ответ на этот призыв последовал незамедлительно. В тот же день Алексеев был все же смещен, причем прибывший за два дня до того в Могилев Керенский ни словом не обмолвился во время встречи с Главковерхом, что готовит его смещение. Впрочем, Керенский не делал секрета из своих планов для своего окружения42. Он приехал в Ставку с Юго-Западного фронта с готовым уже решением. Диалог с Брусиловым доказал ему правильность готовящейся смены43.
«Кадровое решение» сопровождалось травлей Алексеева, Гурко и Драгомирова, которую начали Советы и их печать44. Уход Алексеева вызвал у левых всплеск радости. «Мы от всей души приветствуем этот шаг, – отмечал орган большевиков Гельсингфорса. – Лучше поздно, чем никогда. Вред, нанесенный революции преступным поведением генерала Алексеева и окружающих его лиц, весьма велик. Погромная агитация ставки наделала слишком больших бед только потому, что наткнулась на стену высокой сознательности и революционности широких масс армии…»45 Интересно, что призывы к защите Родины и отказу от внутренней борьбы перед лицом внешнего врага уже назывались погромной пропагандой.
Уходя в отставку, Алексеев обратился к армии с прощальным приказом: «Почти три года вместе с вами я прошел по тернистому пути русской армии. Переживал со светлой радостью ваши славные подвиги, болел душой в тяжкие дни наших неудач, но шел с верой в Промысел Божий, призвание русского народа, доблесть русского воина. И теперь, когда дрогнули устои военной мощи, я храню ту же веру, без нее не стоило бы жить. Низкий поклон вам, мои боевые соратники, всем, кто честно исполнил свой долг, всем, чье бьется сердце любовью к родине, тем, кто в дни народной смуты сохранил решимость не давать на растерзание родную землю. Низкий поклон вам от старого солдата и бывшего главнокомандующего. Не поминайте лихом»46.
В этот момент активно поддержал Керенского командующий Юго-Западным фронтом. В телеграмме к министру Брусилов заявил, что готов «всеми силами оправдать доверие Временного правительства и Ваше»47. Уверенность в том, что именно он сумеет провести армию к победе, если возглавит Ставку, объективно делала Брусилова игрушкой в руках Керенского. Готовность к широкой социальной демагогии, замена решения вопроса демонстрацией, отданием распоряжения, пусть даже самого бессмысленного, но обязательно публичного, – все это роднило Брусилова с новыми властями, которые к тому же начали появляться в действующей армии.
Очень верную характеристику военному министру дал Половцов: «.Керенский знал командный состав армии еще хуже Гучкова, да кроме того он, по-видимому, боялся всякого человека с популярностью»48.
К этому следует добавить, что министр не очень жаловал Ставку49. Популярность генерала Алексеева, выступавшего за сохранение твердой армейской дисциплины, не могла не вызывать опасений у Керенского: он твердо решился нанести удар по «реакции» в армии и назначить на пост Главковерха своего сторонника. Смена Алексеева была предопределена, на его место был назначен Брусилов. Он действительно оставил свой пост, как и обещал на совещании в Ставке перед поездкой в Петроград. И занял другой50. Решение правительства не было внезапным для бывшего Главковерха: судя по всему, ничего обнадеживавшего для себя и армии от людей, с которыми он «совещался» в столице, ожидать было невозможно.
«Как ни тяжело было за последние месяцы командование армиями, – писал Алексеев генералу А. П. Скугаревскому, – как ни быстро шло разложение частей, я не решился бы сам оставить управление и обратиться в постороннего зрителя борьбы, которой в течение почти трех лет отдал все свои силы без остатка… Я оказался неудобным, неподходящим тем темным силам, в руках которых, к глубокому сожалению, безответственно находятся судьбы России, судьбы армии. Не ведая, что творят, не заглядывая в будущее, мирясь с позором нации, с ее неминуемым упадком, они – эти темные силы – видели только одно, что начальник армии, дерзающий иметь свое мнение, жаждущий возрождения в армии порядка и дисциплины, живущий мыслью, что русская армия не имеет права сидеть сложа руки в окопах, а должна бить неприятеля и освобождать наши русские земли, занятые противником, – для них неудобен и нежелателен. Меня смели.»51
23 мая (5 июня) интервью по поводу этой отставки дал глава правительства. Князь Львов заявил: «Генерал Алексеев на днях подал прошение об отставке. Свою просьбу генерал Алексеев мотивировал болезнью. Верховный главнокомандующий давно возбуждал вопрос об освобождении его от исполнения обязанностей, а здесь события назревали еще, и необходимо было, чтобы в Ставке боевая жизнь не нарушалась, почему Временное правительство и удовлетворило ходатайство генерала Алексеева»52. Особо было отмечено и то, что «отставка генерала Гурко не находится в зависимости от ухода генерала Алексеева»53.
Ориентировавшаяся на правительство пресса начала восхвалять бывшего Главковерха: он был назван «прекрасным организатором, человеком с большими познаниями», в уходе которого нет особых оснований для беспокойства, ведь правительство пригласило его в столицу. В России якобы происходило то же, что и во Франции, где Жоффр был переведен в распоряжение совета министров. Прекрасные слова были найдены и для Брусилова с Гутором (заменившим Гурко): они одни из первых примкнули к Временному правительству54. После увольнения «по собственной просьбе», которая была хорошо подготовлена политикой Временного правительства, генерал Алексеев поступил в его распоряжение, но предпочел уехать в Смоленск. При этом сторонники Алексеева в Ставке по-прежнему держали его в курсе изменений в штабе