Как видите. Нет приказа с объяснением: зачем пришли? почему ушли?.. Ушел и гетман, Правобережной и Левобережной: Мы, Павло и пр. и пр.
На второй день после ухода немцев прозвучали выстрелы на окраинах Старобельска. Явно – из винтовок. Потом – и в городе. До сего дня интересуюсь: найдя винтовку у мужика, немец не будет конвоировать его к «фон»: в присутствии матери, жены, детей – расстреляет; и это – один пункт. Второй? Ленин призывал моб-сволочь: штыки в землю; иди землю делить! Почему же мужик, дезертируя, не украл из цейхгауза две шинели, а притянул винтовку и две цинки патронов? Даже вопреки смыслу приказа вождя?
Пришла со слезами девочка-гимназистка, говорит: «Встретил меня солдат и сказал: дай вольно! Не дашь – возьму так! Что это значит, мама?!»
Перед храмом поймали прапорщика запаса: забыл срезать погоны. Свалили наземь. Долго били ногами. Отдал Богу душу – по рассеянности: прозевал уход немцев, кайзеровских. Враги-немцы разрешали русским офицерам носить погоны и всем воинским чинам – их ордена за пролитую кровь, за Фатерлянд-Святыню. Через часы – воцарился Хам: о Святыне – не знает.
Так сформировалась Старобельская офицерская дружина, в два месяца переименованная в Старобельский офицерский отряд.
Для воссоздания Великой, Неделимой? Нет!
Для защиты чести матерей наших и сестер-школьниц. Для защиты рассеянных прапорщиков запаса из сельских учителей и мелкопоместных дворян (и они – все – на фронте!). Для спасения себя.
102 штыка… штыков не было! 6 сабель; на своих конях. Один Максим; один Виккерс; 12—13 лент; по 70 патронов на винтовку.
Нет газет. Роптали курильщики: бумага – мягка; размер – подходящий. Пошли слухи. В Харькове Саенко взял 20 больших домов, и в подвалах сидят тысячи. Всяк день – стреляют. А кого, сколько – свидетелей нет.
Луганский патронный шлет подводы с патронами, а кто принимает, где прячут – неизвестно.
В Киеве убивают офицеров. В одном конце – петлюровцы, а в другом – «кацапы». Да за что? Неизвестно!
Старобельск – вольный город. Вроде Гамбурга или Бремена, Риги – в Средние века.
Пришли петлюровцы. Их встретили мы – старобельцы. Бить офицеров? Трудно: у нас два пулемета. Жидов, может? Не разрешаем… и они – люди. «Так ходимо, хлопци!» – И ушли.
Ингуши. С князем (своим) – командиром. Суровые. Молчаливые. Кой их черт принес с гор в степь Старобельскую?
Объяснил штабс-ротмистр N-го гусарского полка: следуем в расположение Южной армии… Князь-командир сказал? Точка!
Полковник Фицхелауров[142] привел в Старобельск три сотни своего 12-го Донского полка.
Полковник привел свои сотни не для того, чтобы обеспечить наши животы и честь наших очагов. По особому заданию атамана и Войскового Круга. В чем задание? Не знаю:
был я тогда юнкером разбитого Сиверсом Чугуевского военного училища[143].
Думается, что и старшие Отряда не удостоились объяснения полковника. Он им сказал:
– От статуса «домоохраны» ступите на путь воинской части, держащей фронт, – передовую позицию. Бог в помощь!
Так старобельцы, без вооружения духовного и материального, вступили на тернистый путь, безнадежный, но честный – Добровольческой армии.
Нет газет, телеграмм, писем, – только слухи: большевики из Харькова – заняли Купянск. Да нет же! Они уже на станции Сватово. А я говорю – в Мостках они… Такие речи слышны были в «штабе» отряда. Солидные – играли в преферанс. Моложе – в «железку» и «очко». Пора! – сказал один. Уже 10. А сегодня декабря 24-е. Сочельник! Там уж – дома то есть! – ждут.
Против красных – на шляху – заставу поставили.
Два прапорщика. Один – совсем одинок; второй – еврей: им по их Талмуду свинина воспрещена; три юнкера – пусть пороха нюхнут. Доброволец Царевский.
Застава в хате лесника. Перелесок. Край – степной. На опушке – часовой и подчасок. Утром вышли все. Все шесть.
Заняли дорогу. Огонь. Ружейный. По нас. Или красные щупают дорогу, или лесной сторож сообщил что и как. Не знаю.
Терпим потери. А не стреляем: ни черта не видно и патронов мало. Убит прапорщик Попович. Убит доброволец Царевский; ранен прапорщик Маркус. Убежал подводчик, к нам прикомандированный.
Положили мы Маркуса на сани и быстро вошли в мертвое пространство. Крут левый берег Айдара.
Бой – если я его, а он меня. Но если только он меня – плохо.
Из шести мы потеряли троих, не сделав выстрела. Боялись? Нет. Противника не видно, а стрелять в воздух, имея 70 зарядов, нецелесообразно.
К штабу отряда. Нет штаба. К домам, где донцы. Нет донцов. На улицах – неразбериха. Беженцы. Беспорядок. И сдали мы коня, сани, Маркуса – семье беженцев.
Куда наши ушли? А – туда, показывают обыватели на… Чертково. Вот мы и стояли. Без выстрела. Потеряв 50 процентов своей… заставы… в шесть персон.
Евсуг. Большое село на пути Старобельск—Чертково. Земская школа. Слабый светильник, вроде каганца из гоголевского «хутора близ Диканьки».
– Ну, как?
– Да так! Обоз беженцев, с версту длиною, стоит в степи. Как там дамы «ходят до ветру» – неведомо; как пеленают обмоченных младенцев – неведомо; что едят – тоже неизвестно. Нас вроде сотня; донцов – три сотни. Командует полковник Фицхелауров. Донцов отдал под руку брата, войскового старшины; а нас – штабс-капитану Рассказову. Для обоза – выделил двух казаков на коне.
А в Беловодске крестьяне решили сжечь живьем 40 офицеров. В школе. Бревна подкатывают, керосином обливают, поджигают. У сорока – только 8 наганов. Не все имеют полный заряд. Горят живьем, отбиваются. Один убежал. Явился к полковнику.
У Фицхелаурова – обоз; с женщинами, детьми, ранеными. Верста. У Фицхелаурова – 39 офицеров, ждущих кончины мучеников. Противу – 15-тысячная слобода. С «фронтовиками». С трехлинейными нарезными. А за ночь оказалось – и с пулеметами.
И велел нам Фицхелауров штурмовать Беловодск. Оставив на попечение Божие наших раненых, женщин, девушек – на пытки и позор.
Не дошел я до школы, не видел освобожденных из огня офицеров.
А о штурме Беловодска – в следующей главе[144].
Раздел 5ЕКАТЕРИНОСЛАВСКИЙ ПОХОД
В. ГуреевЕКАТЕРИНОСЛАВСКИЙ ПОХОД[145]
Настоящий рассказ является извлечением из более подробного описания похода. Хотя последнее было составлено по моим кратким заметкам того времени и другим материалам из архива покойного Б.П. Войнарского[146], но прошли годы и многое забылось, многое могло быть невольно искажено. Некоторые события могли быть мне и вовсе неизвестны. Поэтому я прошу участников похода в случае обнаружения ими ошибок или упущений внести свои поправки.
Только таким путем может быть достигнута поставленная мною цель: дать современникам и историкам правдивый материал об одном из эпизодов нашей Гражданской войны.
Уже с конца октября 1918 года обстановка на Украйне сложилась смутная. Произошла немецкая революция, и оккупационная власть сразу сдала: она постепенно рассыпалась, как бочка с лопнувшими обручами.
Порядком в городе не занимался никто, кроме бессильной городской управы, в губернии было беспокойно. Призрак анархии нависал над югом России все больше и больше.
Быстро обнаружилось, что гетманская власть не имеет прочной опоры в народе. Петлюровское движение разливалось все дальше и шире.
Но и в его прочность поверить было трудно, так как за петлюровцами отчетливо маячили красные знамена и советская власть готовила поход на Украйну.
В Екатеринославе были расположены части 8-го гетманского корпуса: два пехотных полка, артиллерийский полк, мортирный дивизион (без орудий), конный полк, броневой дивизион и др. мелкие соединения.
Все это, за редким исключением, представляло лишь кадры, так как немецкое командование не разрешало достаточных формирований.
Как только гетманская власть рушилась, корпус во главе со штабом принял добровольческую ориентацию: везде запестрели трехцветные флаги, украинский язык (который и раньше не всегда применялся) как ветром сдуло, офицеры и солдаты надели погоны русской армии, в собрании на почетных местах появились портреты вождей Доброармии.
Тут же произошел и отсев: все «щирые украинцы» покинули корпус. Зато он пополнился людьми русского направления, не желавшими до сих пор служить под гетманскими знаменами. У нас была даже собственная моторизованная пехота – так называемое «прикрытие». Присоединилась к корпусу и добровольческая дружина, сформированная для охраны порядка городской управой и показавшая себя как одна из самых боеспособных частей.
В результате в городе оказалось две организованные и враждебные силы: 8-й корпус и петлюровские войска.
Столкновение было неизбежно, и оно произошло 23 ноября. Петлюровцы атаковали нагорную часть города, где были расположены части корпуса. После боя, длившегося почти целый день, с участием артиллерии, они отступили, понеся потери.
Этот бой всколыхнул корпус и сплотил его еще больше вокруг трехцветного знамени. Мы почувствовали свою силу, возможность успешного сопротивления и окончательно ощутили себя частью белой армии.
Так быстро и логически возникла идея похода для соединения с нею, ибо было ясно, что, оставаясь на месте, корпус обрекал себя либо на беспрерывную и бесплодную борьбу с петлюровцами, все больше и шире захватывавшими Украйну, либо на бесславное разоружение и распыление.
Когда поход был объявлен, это было встречено с восторгом – наконец-то!
Вышли мы из города около полуночи 27 ноября. Как ни неожиданно это произошло – приказ был дан всего за час до выхода, – окрестные жители об этом узнали, и мы проходили мимо молчаливых человеческих стен, стоящих с двух сторон улицы. Многие нас молча крестили. Что могли они сказать нам, кроме напутственной молитвы, что могли мы пожелать им, тем, кто оставался во власти анархии?