. От флота же два портартурца – хирург доктор Кинаст и я.
Несмотря на то что эта комиссия единогласно признала необходимым ввести эту систему и в нашей армии и невзирая на то, что запрошенные военные округа также высказались за эту систему, дело затягивалось. Главный военно-санитарный инспектор Евдокимов, видимо, был шокирован тем, что инициатива реформы для армии исходила от флота.
Вскоре началась война. При наступлении немцев на Варшаву газеты писали о крайней неудовлетворительности эвакуации и скоплении большого количества раненых на железнодорожных станциях, остающихся без помощи по нескольку дней. В «Новом времени» появились две статьи двух виднейших его сотрудников – Меншикова и Столыпина. Один из фельетонов Меншикова «Должны победить» был целиком посвящен моей системе сортировки раненых. Оказалось, что Меншиков и Столыпин были инспирированы по этому поводу профессором лейб-хирургом Е.В. Павловым, который, как председатель комиссии, признавшей эту систему необходимой и для нашей армии, был возмущен отношением Евдокимова к этому вопросу. Он лично отвез экземпляры написанной мною по этому поводу брошюры Меншикову и Столыпину. Меншиков возмущался, что военное ведомство до сих пор не ввело у себя эту систему. Аналогичную статью поместил и Столыпин.
2. Затем в нашей тайной комиссии мы решили снабдить десантную армию, помимо индивидуальных пакетов, даваемых каждому воину, также и готовыми повязками для артиллерийских ран и для ожогов. Эти повязки были приняты в нашем флоте также по моему предложению, на основании опыта в Порт-Артуре. Они предназначались лишь для санитарного персонала и полевых санитарных установлений. Цель этих повязок дать возможность фельдшеру и врачу в бою наложить стерильную повязку немытыми руками, ибо опытом доказана полная невозможность достигнуть стерильной чистоты рук у санитарного персонала в районе совершающихся военных действий вплоть до операционного стола. На санитарной выставке в Петербурге в 1913 году повязки эти были премированы большой серебряной медалью.
3. Третьим новшеством, которое мы наметили для будущей десантной армии, тоже на основании опыта в Порт-Артуре, был принцип свободного обмена носилками между всеми частями армии: раз положенного на носилки раненого по возможности не перегружать в другие носилки вплоть до операционного стола.
В общем, все эти наши соображения были продиктованы необходимостью крайнего ускорения эвакуационных действий.
Что касается вопроса о комплектовании армии солдатами, то командование полагало, что условия для этого будут благоприятные. Солдаты могли бы быть набраны из людей соответственного возраста, хорошего здоровья и вполне надежных в отношении морали и политической ориентации. Из трех миллионов пленных надо было отобрать только 200 тысяч человек. Для этого была образована особая комиссия под председательством контр-адмирала Ислямова[191], известного мусульманского деятеля. Думали, что надежнейшим элементом при вербовке будут татары.
Командный состав решено было навербовать в Одессе, где скопилось, как думали, до 30 тысяч офицеров. Для этого были открыты вербовочные бюро. Предполагалось, что бюро будут тайными. На самом деле они были совершенно явными. Решено было набрать до 5 тысяч офицеров.
Весь офицерский состав имели в виду отправить на особых пароходах морем, сначала во Францию и оттуда морем же на острова Эзель и Даго. Записывались очень охотно, тем более что большинство было в крайне тяжелом материальном положении.
Когда подготовительные мероприятия были разработаны и началась вербовка офицерского состава, в гостинице, где остановился Гучков, состоялось несколько совещаний начальствующих лиц. На некоторых из этих совещаний был и я.
Помню одно, на котором было человек около двадцати. Кроме генерала Шварца и Филатьева[192], бывшего помощника Гучкова по его должности военного и морского министра при первом Временном правительстве, было еще несколько генералов, фамилии которых я позабыл. На этом же заседании было три адмирала: адмирал Канин[193] и вице-адмиралы Покровский[194] и Хоменко.
Тайна плохо соблюдалась. Такое собрание, конечно, не могло быть незамеченным, тем более что во главе был сам Гучков. Потом уже оказалось, что в этой же гостинице находилась и тайная организация большевиков.
Кого следовало бы винить в этой неосторожности, я сказать затрудняюсь, но полагаю, что в этом был повинен скорее сам Гучков, не понимавший степени большевистского задора и значительности своей особы в революционных судьбах Российского государства. Всюду его можно было видеть и со всеми его можно было встретить разговаривающим. Собрание же в номере гостиницы столь значительного числа настоящих и бывших начальствующих лиц в военной форме скорее можно было назвать предумышленностью, мне непонятной, чем осторожностью.
Сам Гучков наметил день своего отъезда в Париж с генералом Филатьевым, чтобы подготовить операцию в штабе маршала Фоша. Намечены были также сроки отъезда генерала Шварца с его штабом. В Германию выехала комиссия с адмиралом Ислямовым для вербовки.
Все эти приготовления неожиданно рухнули благодаря обстоятельству, которое я опишу в следующей главе.
Ранней весной 1919 года неожиданно в Одессу приехал из Константинополя будущий маршал Франции генерал Франшэ д’Эсперэ, главнокомандующий союзными войсками на Ближнем Востоке.
В это время Одессу занимали французские войска генерала д’Ансельма и на рейде стоял англо-французский флот. Одновременно городом и его округом управляли русские добровольческие части от имени генерала Деникина.
Большевики приближались к Одессе, их иррегулярные части постепенно захватывали ближайшие города. Французских войск было мало. Они почти не вступали в борьбу с большевиками. У добровольцев в распоряжении была только офицерская бригада[195] генерала Тимановского[196], в составе около трех тысяч человек. Она находилась вне Одессы, по линии железной дороги, и сдерживала большевистские отряды, напиравшие на Одессу. Между тем на довольствии, в штабе Одесского военного округа, числилось около 10 тысяч человек.
Генерал Франшэ д’Эсперэ был недоволен действиями русских военных властей, назначенных генералом Деникиным. После разговоров с различными русскими политическими деятелями, скопившимися в большом числе в Одессе, он пожелал переговорить и с генералом Шварцем, жившим на Пушкинской улице, вместе со своей женой после того, как он переехал из квартиры моего отца.
В это время Шварц был болен и лежал в постели с температурой 39 градусов. Вдруг к нему на квартиру приезжает сам Франшэ д’Эсперэ. Войдя в комнату больного и увидев у постели генерала его жену, Франшэ д’Эсперэ коротко бросил ей: «Мадам, вуле ву сортир», любезность не французская. После получасового разговора с глазу на глаз он уехал.
Через четверть часа я пришел на квартиру к Шварцам. Вот что мне тотчас же рассказал Алексей Владимирович об этом свидании, прося моего совета. Франшэ д’Эсперэ предложил генералу Шварцу стать во главе краевой власти, которую он наметил создать для Юго-Запада России, наряду с существующими подобными правительствами Крымским, Сибирским, инородческими на Кавказе и генерала Деникина в Юго-Восточной России. Но так как сразу не предполагалось раскрывать карты, то он предложил генералу Шварцу пока должность генерал-губернатора и командующего войсками на Юго-Западе России. В помощь ему было предложено назначить нескольких политических деятелей, как бы будущих министров, для заведования различными отраслями государственного управления.
Франшэ д’Эсперэ обещал ему следующую помощь в случае согласия:
1. Передвинуть в сторону Бирзулы французский корпус генерала Бертело, находившийся в Румынии.
2. Подкрепить целым греческим корпусом союзные войска, находившиеся на юге России.
3. Прислать в Одессу девять батальонов чернокожей пехоты.
Цель этих значительных воинских сил была расширить плацдарм на Юго-Западе России, чтобы генерал Шварц мог спокойно создать новую русскую армию из местного населения. Генералы предполагали, что будет сделана обыкновенная всеобщая мобилизация, а не добровольческая.
Шварц не давал своего согласия, не желая быть в конфликте с генералом Деникиным. Тогда Франшэ д’Эсперэ сказал, что берет на себя уладить дело и пошлет к Деникину своего штаб-офицера на миноносце, специально для этого.
Ввиду того, что Шварц все же не дал своего согласия, к нему, больному, началось паломничество политических деятелей. Не было, кажется, заметного человека, который бы не побывал на скромной квартире генерала. Три раза приезжал, в белом клобуке, торжественно митрополит Североамериканский Платон, который в это время тоже был в Одессе.
Наконец Шварца уломали, и он согласился. Основным мотивом было то, что деятельность в Одессе начинается немедленно, а по плану Гучкова началась бы только через несколько месяцев. События шли с головокружительной быстротой, а широкое содействие союзников сулило успех.
Невозможность бросить на произвол судьбы громадный город со всеми скопившимися там остатками русской политической интеллигенции решила вопрос в пользу Одессы.
Когда узнал об этом Гучков… вознегодовал: он был решительно против этого и настаивал, чтобы генерал Шварц ехал в Париж для выполнения его плана. Он говорил, что вся его надежда была на генерала Шварца, тем более что по его плану главнокомандующим в задуманных им действиях против большевиков должен был быть генерал Гурко; в случае же его отказа он хотел поставить главнокомандующим самого Шварца.
У генерала Шварца состоялось с Гучковым крупное объяснение, закончившееся почти ссорой между старыми друзьями. Гучков уехал без Шварца, со своим помощником, генералом Филатьевым, направляясь в Париж.