На том же Пленуме, как уже говорилось, Сталин страшно «наехал» на Молотова и Микояна. Л.П. Берия в своем дневнике, правда, замалчивает этот «наезд», а комментирующий его дневниковые записи С. Кремлев приуменьшает степень сталинского гнева на обоих соратников, он категорически отрицает утверждения «демократических» «историков» (кавычки Кремлева) о том, что Сталин чуть ли не смешивал Молотова и Микояна с пресловутой «лагерной пылью». «Но это, – возражает Кремлев, – ложь. И говорить так есть основания не только благодаря наличию ряда воспоминаний о Пленуме, но и прямо из анализа той ситуации» ( Берия Л.П . С атомной бомбой мы живем! С. 160–161).
Что же, последуем советам г-на Кремлева: если мы не верим «демократическим историкам», то разумнее всего послушать воспоминания о Пленуме очевидцев. Вот хотя бы такой очевидец, как известный писатель, участник того Пленума, любимец Сталина, а затем Хрущева и Брежнева. Писатель Константин Симонов, Вам слово.
По Симонову, Сталин, высказав несколько общих фраз на тему о том, как важно в борьбе с врагом проявить мужество, отступить, не капитулировать, «не счел нужным говорить вообще о мужестве или страхе, решимости и капитулянтстве. Все, что он говорил об этом, он привязал конкретно к двум членам Политбюро».
Сталин обрушился сначала на Молотова, а потом и на Микояна «с обвинениями в нестойкости, нетвердости, подозрениями в трусости, капитулянтстве… Это было настолько неожиданно, что я сначала не поверил своим ушам, подумал, что ослышался или не понял. Оказалось, что это именно так.
Он говорил о Молотове долго и беспощадно, приводя какие-то не запомнившиеся мне примеры неправильных действий Молотова, связанных главным образом с теми периодами, когда он, Сталин, бывал в отпусках, а Молотов оставался за него и неправильно решал какие-то вопросы (выделено мною; запомним эту фразу – она нам еще пригодится. – В. К .), которые надо было решать иначе… Такая же конструкция была и у следующей части его речи, посвященной Микояну, более короткой, но по каким-то своим оттенкам еще более злой и неуважительной.
В зале стояла страшная тишина. На соседей я не оглядывался, но четырех членов Политбюро, сидевших сзади Сталина за трибуной, с которой он говорил, я видел: у них у всех были окаменевшие, напряженные, неподвижные лица. Они не знали, так же, как и мы, где и когда, и на чем остановится Сталин, не шагнет ли он… еще на кого-то. Они не знали, что еще предстоит услышать о других, а может, и о себе.
Лица Молотова и Микояна были белые и мертвые. Такими же белыми и мертвыми эти лица остались тогда, когда Сталин кончил, вернулся, сел за стол, а они – сначала Молотов, потом Микоян – спустились один за другим на трибуну… и там – Молотов дольше, Микоян короче – пытались объяснить Сталину свои действия и поступки, оправдаться… Оба выступавшие… казались произносившими последнее слово подсудимыми, которые отрицают все взваленные на них вины, но которые вряд ли могут надеяться на перемену в своей, уже решенной Сталиным судьбе» ( Симонов К.М . Глазами человека моего поколения. М., 1989. С. 241–243).
Возникает вопрос: если Сталин потерпел поражение, впервые за все тридцать лет своего руководства партией оказавшись в меньшинстве, то почему же он после того занялся «стрельбой по своим»? Если в отношении Микояна могли быть какие-то сомнения, а точнее, мало у кого были сомнения, что Анастас Иванович заранее уловит, куда ветер дует, и примкнет к будущим победителям (Микоян так и поступил, но немного поторопил события, за что и поплатился несколькими неделями страха за свою жизнь; об этом впереди будет большой и подробный разговор), то Молотов всегда был вернейшим сталинцем и остался им даже после того, как в начале 1949 г. была арестована, а за пару месяцев до съезда репрессирована (сослана в Казахстан) его жена. И вот, вместо того чтобы опереться на своих, пусть и в меньшинстве находящихся, верных соратников, Сталин их же «выбивает из седла» (именно так выразился о сталинском «наезде» на Молотова и Симонов).
Сталин превратился в марионетку победителей и смирился? Примерно в таком духе интерпретировала поведение Сталина «Независимая газета» к 115-й годовщине со дня его рождения, причем начиная не с XIX съезда, а еще с середины февраля 1951 г., когда «Вождь народов» был якобы отстранен от фактической власти как раз Берия, Маленковым и Булганиным, к которым несколько позже примкнул Хрущев («Независимая газ.» 1994. 21 дек.). Однако очень уж это маловероятно, да и Авторханов пишет о последних четырех-пяти месяцах жизни Сталина как о его борьбе за возвращение абсолютной власти, а отнюдь не «смирения» ( Авторханов А.Г . Загадка смерти Сталина. С. 75–97); да и вообще, «Сталин» и «смирение» с чем бы то ни было – два слова, мягко говоря, плохо сочетающихся!
Однако даже и на этом странности еще не кончаются. На том же Пленуме Сталин просился в отставку с поста лидера партии (Первого секретаря, каковой пост сменил упраздненную тем же XIX съездом должность Генерального секретаря). Авторханов уверяет нас, что Пленум принял эту отставку, и Сталин стал из Первого просто «секретарем ЦК», а Первым сделался Маленков ( Авторханов А.Г . Загадка смерти Сталина. С. 80). И подтверждает это комментарием к 44-му тому полного собрания сочинений В.И. Ленина, где сказано, что Сталин был главой партии с 1922 по 1952 (выделено мною. – В. К .) гг. ( Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 44. М., 1970. С. 651; цит. по: Авторханов А.Г . Загадка смерти Сталина. С. 80).
Другие свидетели (тот же К. Симонов) уверяют, что Пленум уговорил Сталина остаться (Симонов К.М. Глазами человека… С. 245). В дневнике же Берия по этому поводу присутствует какая-то недосказанность (запись от 17 октября 1952 г.): «А потом /Сталин/ попросился в отставку. Все молчали. Не ожидали, но, видимо, обдумывали. Пришлось выступить Георгию и мне. Потом Тимошенко (Маршал Советского Союза С.К. Тимошенко. – В. К .) сказал, что избираем /Сталина/ Генеральным Секретарем. А уже такой должности нет. Коба задумался, потом махнул рукой» ( Берия Л.П . С атомной бомбой… С. 162). Мы еще увидим, что с определенного момента (примерно с 1949–1950 гг.) дневникам Берия нельзя доверять, по крайней мере полностью…
Принял Съезд отставку Сталина или нет, но то, что в отставку он просился, – несомненно. Однако проситься в отставку – не для того, чтобы действительно уйти, а для того, чтобы соратники уговаривали остаться – это типичный прием диктаторов, потерпевших поражение. В отставку просился, например, лидер Египта Насер после проигрыша Шестидневной войны 1967 г., Саддам Хусейн после проигрыша первой войны с США («Бури в пустыне») 1991 г.; есть такие примеры и в русской истории – желание уйти на покой Ивана Грозного после проигрыша Ливонской войны ( Костомаров Н.И . Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. М., 1995. Т. 1. С. 410). Просился в отставку и сам Сталин летом 1945 г., когда Вторая мировая война не привела к тому результату, в расчете на который она была им задумана ( Суворов В . Последняя республика. М., 1995. С. 5–28, 45–47, 96). Правда, просился Вождь, как свидетельствует Адмирал Флота Советского Союза Н.Г. Кузнецов, не прямо сейчас, а «с отсрочкой»: «Я еще два-три года поработаю, а потом вынужден буду уйти» («Нева». 1965. № 5. С. 161). И вот осенью 1952 г. – опять просьба об отставке, однако теперь – не через «два-три года», а немедленно…
Итак, соберем воедино все возникшие у нас вопросы.
Вопрос первый: какое же поражение потерпел Сталин теперь?
Вопрос второй: почему он «стрелял по своим» после съезда вместо того, чтобы на них опираться?
Вопрос третий: почему он был уверен в успешном завершении съезда даже без новой Большой чистки, когда в июле или августе 1952 г. (а может, и еще раньше?) давал согласие на его проведение?
Напрашивается вывод: что-то случилось между тем мероприятием, на котором было решено проведение съезда (было ли это мероприятие августовским (1952 г.) Пленумом ЦК или чем-то другим), и 28 сентября 1952 г., когда Берия констатирует в своем дневнике, что доклад будет делать Маленков. Что же именно произошло? Предлагаемая читателю книга – попытка ответить на этот вопрос.
Наконец, интересно и то, какие альтернативы открылись перед страной после всех драматических, а порой и трагических событий осени 1952 – лета 1953 гг., накануне и вскоре после смерти Сталина. Самое интересное – это то, какой выбор предлагала нашей стране История в виде Л.П. Берия, не ограничься его руководство страной пресловутыми «ста (вернее – 113) днями».
Понятно, мне далеко не все известно, поэтому немалое количество деталей придется логически домысливать на основании известных фактов, изложенных в литературе. Исходя из этого будут описаны возможные диалоги между личностями историческими и действия (и само существование) некоторых личностей, которым в историю войти не довелось…
Глава 1 Мирная передышка и оружие
Еще не кончилась Вторая мировая война, а в ближайшем окружении Сталина, которое, как и он сам, о чем многие авторы из лагеря Виктора Суворова и не только уже неоднократно писали, не считало такой исход войны (по которому СССР осталась лишь меньшая и худшая половина Европы и кое-что в Азии) победой, и уже намечались планы новой войны. Так, еще с «доперестроечных» времен весьма широко распространилась точка зрения о том, что уже зимой и весной 1944–1945 гг. в окружении Сталина обсуждался вопрос о нападении сразу после капитуляции Германии на вчерашних союзников и о захвате всей Европы.
Вот и Берия в своем дневнике 1 января 1945 г. пишет: «Для меня война не кончается и уже никогда не закончится. Второй такой не выдержу, а какая-то все равно будет» ( Берия Л.П. Второй войны я не выдержу. Дневник с комментариями С. Кремлева [1941–1945]. С. 185). Какая же это должна была быть война и за что? И главное – с кем?
Ответ на этот вопрос помогает найти другая запись из того же дневника, сделанная в конце марта 1945 г.: «Вопрос проливов (черноморских. –