Вот что смог вспомнить только. Фартинг – это такая медная монетка, наподобие цента.
– А где находился Сент-Мартин? – спросил Уинстон.
– Сент-Мартин? Да он и сейчас там стоит. На площади Победы, рядом с картинной галереей. Здание с треугольным крыльцом, колоннами впереди и широкой лестницей.
Уинстон хорошо знал это место. Там располагался музей, который использовали для пропагандистских выставок разного рода: макеты управляемых ракет и плавучих крепостей, сценки из восковых фигур, иллюстрирующих зверства врага и прочее.
– Церковь называлась Сент-Мартин в полях, – продолжал старик, – хотя никаких полей в этой части города я не припомню.
Уинстон не стал покупать гравюру. Она была бы еще более несуразным приобретением, чем стеклянное пресс-папье; и как ее нести домой, разве что вытащить из рамы. Однако он задержался еще на несколько минут, чтобы поговорить со стариком, чье имя, как он обнаружил, было не Уикс (о чем можно было подумать, глядя на надпись на вывеске магазина), а Чаррингтон. Оказалось, что мистер Чаррингтон – вдовец, ему шестьдесят три года, и он живет при магазине уже тридцать лет. Все это время он собирается сменить имя на табличке, но никак руки не доходят. Между тем в голове Уинстона звучали обрывки детского стихотворения. «Апельсины и лимоны – слышатся Клемента звоны, колокол Сент-Мартина требует три фартинга!» Интересно, когда ты эти строчки повторяешь про себя, кажется, словно и правда слышишь звон колоколов – колоколов пропавшего Лондона, который все еще где-то существует, невидимый и забытый. И ему чудилось, будто колокольни-призраки начинают звонить одна за другой. Однако, насколько он помнил, он никогда не слышал церковного колокольного звона в реальной жизни.
Он вышел от мистера Чаррингтона и спускался по ступенькам в одиночестве: не хотел, чтобы старик заметил, как он осматривает улицу прежде, чем шагнуть за дверь. Он уже решил, что через достаточный промежуток времени – скажем, через месяц – он рискнет снова посетить магазин. Скорее всего, это не более опасно, чем пропустить вечернее мероприятие в Центре. Какая невероятная глупость – вернуться опять сюда после покупки дневника, не зная при этом, можно ли доверять хозяину магазина. Однако!..
Да, снова подумалось, он придет сюда. Он купит очередную прекрасную безделушку. Он купит гравюру с Сент-Клементом Датским, вытащит ее из рамки и, спрятав под куртку комбинезона, унесет ее домой. Он вытащит забытые строки стишка из памяти мистера Чаррингтона. И в его голове на секунду опять промелькнул безумный проект аренды комнаты наверху. Восторженное состояние вселило в него беспечность секунд на пять, и он ступил на тротуар, бросив перед этим лишь беглый взгляд в окно. Он даже начал напевать про себя на придуманный мотивчик:
Апельсины и лимоны – слышатся Клемента звоны,
Колокол Сент-Мартина требует…
Вдруг у него сердце в пятки ушло и все сжалось внутри. По тротуару двигалась фигура в голубом комбинезоне, не более чем в десяти метрах от него. Да это же девица из Департамента художественной литературы, девушка с темными волосами. Свет не горел, но он без труда узнал ее. Она посмотрела прямо ему в лицо, а затем резко ускорила шаг, будто не заметила его.
В течение нескольких секунд Уинстон даже пошевелиться не мог. Затем он повернул направо и, с трудом передвигая ноги, пошел прочь, не понимая в тот момент, что идет не в ту сторону. Как бы то ни было, а с одним вопросом покончено. Она наверняка шла за ним, потому что никак невозможно поверить в то, будто по чистой случайности она в тот же самый вечер забрела в тот же самый неприметный переулок, который находится на расстоянии нескольких километров от любого из кварталов, где обитают члены Партии. Невероятно для совпадения. Или она на самом деле агент полиции мыслей, или просто шпион-любитель, сующий нос в чужие дела, – какая разница? Достаточно того, что она следит за ним. Возможно, она видела и как он в паб заходил.
Идти было трудно. Кусок стекла в кармане на каждый шаг отвечал ударом по бедру, и Уинстону уже хотелось его вытащить и выбросить. А самое худшее – это боль в животе. В течение пары минут ему казалось, будто он умрет, если сейчас же не сходит в туалет. Но в районах вроде этого нет общественных туалетов. Спазм прошел, оставив тупую боль.
Улочка оказалась тупиком. Уинстон остановился, постоял несколько секунд, пытаясь сообразить, что делать, потом развернулся и двинулся обратно. Поворачивая, он вдруг подумал, что девица прошла мимо него три минуты назад и что, если побежать, то он, наверное, догонит ее. Он мог бы идти за ней, пока они не окажутся в каком-нибудь тихом местечке, а затем треснуть ее булыжником по черепушке. Кусок стекла в кармане тоже сгодится. Но он сразу же отбросил эту идею, потому что даже мысль о физическом усилии была ему сейчас невыносима. Он не мог бежать, не мог и удар нанести. Кроме того, она молодая и сильная – способна за себя постоять. Он подумал, что стоит поспешить в Общественный центр и побыть там до закрытия, так чтобы обеспечить себе хоть какое-то алиби на этот вечер. Однако и это не представлялось возможным. На него навалилась страшная усталость. Он хотел лишь быстрее попасть домой, сесть и молчать.
В квартире он оказался только после двадцати двух часов. Свет обычно выключали в двадцать три тридцать. На кухне он проглотил почти полную чашку джина «Победа». Затем он направился к столику в нише, сел и вытащил дневник из ящика. Но сразу его открывать не стал. Медный женский голос распевал патриотическую песню в телеэкране. Уинстон смотрел на мраморную обложку блокнота, безуспешно пытаясь вытеснить этот голос из головы.
Они приходят за тобой ночью, всегда ночью. Лучше всего убить себя до того, как тебя возьмут. Наверняка некоторые люди так и сделали. Многие из исчезнувших на самом деле совершили самоубийство. Но, чтобы убить себя в мире, где нет огнестрельного оружия или быстродействующих надежных ядов, нужна отчаянная храбрость. С каким-то удивлением он подумал о биологической бесполезности боли и страха, о вероломстве человеческого тела, которое всегда цепенеет и застывает как раз в тот момент, когда нужно приложить особые усилия. Если бы он действовал быстро, то темноволосая девица могла бы уже замолчать; но именно из-за крайней опасности он утратил способность к действию. Его осенило, что в моменты наступления кризиса тебе приходится сражаться не с внешним врагом, а с твоим собственным телом. Даже сейчас, несмотря на выпитый джин, тупая боль в животе не давала свободно течь мыслям. И так, понял Уинстон, видимо, бывает во всех героических или трагических ситуациях. На поле боя, в камере пыток, на тонущем судне ты всегда забываешь, за что ты сражаешься, потому что страх тела растет и растет, пока не заполняет собой вселенную; и даже если ты не парализован ужасом и не кричишь от боли, жизнь – это ежесекундная борьба с голодом, холодом или бессонницей, с резями в животе или больными зубами.
Он открыл дневник. Важно что-то в него записать. Женщина на телеэкране затянула новую песню. Ее голос, казалось, ввинчивается в мозг, словно острый осколок стекла. Он попытался думать об О’Брайене, ради которого или для которого писался сей дневник, но вместо этого он начал размышлять о том, что с ним будет, когда его возьмет полиция мыслей. И ничего, если бы сразу убили. Ты как раз и ожидаешь, что убьют. Но до смерти (никто об этом не говорил, однако все знали) тебе надлежало пройти процедуру признания: валяться на полу и молить о пощаде, кричать, когда трещат ломающиеся кости и вылетают разбитые зубы, когда волосы сбиваются в кровавые колтуны.
Почему ты должен это терпеть, если конец все равно один? Почему нельзя просто сократить твою жизнь на несколько дней или недель? Никто не избежал разоблачения, и все всегда признавались. Даже единожды совершив мыслепреступление, ты подписывал себе смертный приговор. Так к чему тогда весь этот ужас, раз ты ничего не изменишь и будущее предрешено?
Он попытался снова представить О’Брайена – теперь уже более успешно. «Мы встретимся там, где нет темноты», – сказал ему О’Брайен. Он знал, что это значит, или думал, что знает. Место, где нет темноты, – это воображаемое будущее, которое ты никогда не видел, но в котором, благодаря воображению, ты мистическим образом оказываешься. Голос, идущий из телеэкрана, лез в уши и не давал сосредоточиться на будущем. Он взял в рот сигарету. Половина табака просыпалась на язык – горькая пыль, от которой не отплеваться. Лицо Большого Брата вплыло в голову, вытеснив оттуда О’Брайена. И как несколько дней назад, он вытащил из кармана монету и посмотрел на нее. Лицо не отрывало от него взгляда – тяжелого, спокойного и как бы защищающего, но что это за улыбка спряталась в темных усах? Свинцом похоронного звона его настигли слова:
Война – это мир
Свобода – это рабство
Незнание – сила
Часть II
Глава 1
Была середина утра, когда Уинстон вышел из своей рабочей кабинки и направился в туалет.
Навстречу ему, с другого конца длинного, ярко-освещенного коридора двигалась одинокая фигура. Девица с темными волосами. Прошло четыре дня с того вечера, когда он столкнулся с ней у лавки старьевщика. Она приблизилась – и он увидел, что ее правая рука была на перевязи, незаметной на расстоянии, поскольку она не отличалась по цвету от рабочего комбинезона девушки. Может, она сломала руку, когда вертела один из тех больших калейдоскопов, на которых «вчерне набрасывались» сюжеты романов. Частая травма в Департаменте художественной литературы.
Их разделяло метров пять, когда девушка споткнулась и упала почти ничком, лицом вниз. Резкий крик боли вырвался из ее уст. Должно быть, снова ударила больную руку. Уинстон на секунду остановился. Девушка поднялась на колени. На фоне рта, еще более красного, чем обычно, ее лицо казалось молочно-желтым. Она не отрывала от него глаз, глядя на него скорее умоляюще, чем со страхом или болью.