На следующий день она появилась снова. Перевязи на руке уже не было, только пластырь вокруг запястья. Увидев девушку, он испытал такое огромное облегчение, что не мог устоять перед искушением и секунд десять пристально смотрел на нее. Еще через день ему почти удалось поговорить с ней. Когда он вошел в столовую, она сидела за столиком довольно далеко от стены и совершенно одна. Было рано, и зал не совсем заполнен. Очередь двигалась вперед, и Уинстон уже приблизился к прилавку, как произошла двухминутная заминка: кто-то начал жаловаться, что ему не выдали таблетку сахарина. Но девушка все еще обедала одна, когда Уинстон, взяв поднос, начал продвигаться к ее столику. Он шел к ней как бы случайно, выискивая место за каким-нибудь столиком поблизости. Она уже была от него в каких-нибудь трех метрах. До цели оставалась пара секунд. И вдруг кто-то позвал его: «Смит!», он притворился, что не слышит. «Смит!» – повторил голос, теперь уже громче. Все бесполезно. Он обернулся. Светловолосый молодой человек, с глуповатым лицом, по имени Уилшер, которого он едва знал, улыбаясь, приглашал его на свободное место за своим столиком. Отказаться – небезопасно. Его узнали, а значит, он не мог пойти и сесть за стол рядом с одинокой девушкой. Было бы слишком заметно. И с дружелюбной улыбкой он подсел к знакомому. Глуповатое лицо блондина просияло. Уинстону же привиделось, будто он берет кирку и бьет прямо по этой физиономии. И еще через несколько минут за столиком девушки тоже сидели люди.
Но она наверняка видела, как он шел к ней, и, возможно, поняла намек. На следующий день он пришел пораньше. И правильно сделал: она сидела примерно на том же месте и опять одна. Сразу перед ним в очереди стоял низенький жукоподобный человечек, движения его были быстрыми и суетливыми, лицо – плоское, а крошечные глазки глядели с подозрением. Отвернув от прилавка с подносом, Уинстон увидел, что маленький человечек направляется прямо к столу девушки. Опять его надеждам не суждено сбыться. Чуть дальше было незанятое место, но что-то во внешнем облике низенького незнакомца подсказывало ему: тот крайне внимателен к своим удобствам и выберет самый свободный столик. Уинстон шел, а сердце его заледенело. Все бесполезно, если он не сможет остаться с ней один на один. В этот момент послышался ужасный грохот. Маленький человечек шлепнулся на четвереньки, поднос отлетел, и два ручья от разлившихся супа и кофе расползались по полу. Поднимаясь на ноги, незнакомец бросил злобный взгляд на Уинстона, явно подозревая, что он подставил ему подножку. Однако теперь все в порядке. Спустя пять секунд Уинстон с громыхающим в груди сердцем сидел за столом рядом с девушкой.
Он снял тарелки с подноса и сразу же начал есть. Нужно было немедленно заговорить, пока не подсел кто-нибудь еще, но им овладел дикий ужас. Прошла неделя с тех пор, как она впервые подошла к нему. Она передумала, она наверняка передумала! Глупо было надеяться, что их роман успешно продолжится: так не бывает в реальной жизни. Возможно, он вообще бы не произнес ни слова, если бы не увидел Амплфорта – поэта с мохнатыми ушами, безнадежно бродящего с подносом по залу в поисках свободного места. Амплфорт по-своему был, видимо, привязан к Уинстону, и он, конечно, сядет за столик рядом с ним, если заметит его. Настало время действовать. И Уинстон, и девушка непрерывно ели. Хлебали жаркое с жидкой подливкой, более похожее на фасолевый суп. Уинстон начал говорить – вернее, бормотать. Они не смотрели друг на друга; они продолжали черпать ложками водянистую жидкость и подносить ее ко рту, обмениваясь при этом несколькими словами, произнесенными тихими, лишенными всякого выражения голосами.
– В какое время вы уходите с работы?
– В восемнадцать тридцать.
– Где мы можем встретиться?
– Площадь Победы, около памятника.
– Там полно телеэкранов.
– Неважно, если кругом толпа.
– Подадите сигнал?
– Нет. Не подходите ко мне, пока не увидите меня в толпе людей. И не смотрите на меня. Просто держитесь рядом.
– В какое время?
– В девятнадцать часов.
– Хорошо.
Амплфорт так и не заметил Уинстона и присел за другой столик. Больше они не разговаривали и, насколько это возможно для двух людей, сидящих за одним столом напротив, не смотрели друг на друга. Девушка быстро покончила с обедом и ушла, в то время как Уинстон остался выкурить сигарету.
Уинстон явился на площадь Победы до условленного времени. Он бродил у основания огромной колонны с каннелюрами, на вершине которой возвышалась статуя Большого Брата, глядевшего в небо, на юг – туда, где он разгромил евразийскую авиацию (или истазийскую авиацию, как считалось несколько лет назад) в Битве при Взлетной Полосе Один. На улице, перед памятником, стояла статуя человека на коне – предположительно это был Оливер Кромвель. Прошло пять минут после назначенного часа, а девушка все не появлялась. Снова Уинстона охватил дикий ужас. Она не придет, она передумала! Он медленно побрел к северной стороне площади, и ситуацию немного скрасил тот факт, что он узнал церковь Сент-Мартина, чьи колокола, когда там были колокола, вызванивали: «Требуем три фартинга». И тут он увидел, что девушка стоит у памятника и изучает (или делает вид, что изучает) плакат, который спиралью обвивал колонну. Подходить к ней близко небезопасно, пока рядом не соберутся люди. Вокруг постамента располагались телеэкраны. Но в этот момент откуда-то слева послышались крики и гул тяжелых машин. Внезапно все рванули через площадь. Девушка быстро обежала львов у основания памятника и присоединилась к толпе. Уинстон последовал за ней. Уже на бегу он понял, что рядом проезжает конвой, везущий пленных евразийцев.
Южная сторона площади была полна народу. Уинстон, который принадлежал к той части людей, которые стремятся быть на краю любой давки, свалки или толчеи, сейчас пробирался в самую гущу. Вскоре он был уже на расстоянии руки от девушки, но на пути у него встал какой-то огромный прол и почти таких же исполинских размеров женщина, видимо, его жена, которые вместе образовали непреодолимую стену из человеческой плоти. Уинстон извернулся и с огромным усилием сумел втиснуть между ними плечо. На мгновенье ему показалось, будто два мускулистых бедра сейчас измельчат его внутренности в пюре, но затем ему удалось прорваться, хотя при этом он немного вспотел. Он оказался рядом с девушкой. Плечом к плечу они стояли и не отрывали взглядов от того, что происходит впереди.
По улице медленно ехала длинная колонна грузовиков, в кузове на каждом углу стояли охранники с деревянными лицами, сжимая в руках автоматы. А между ними толкались сидящие вплотную друг к другу маленькие человечки с желтой кожей, в потрепанной форме зеленоватого цвета. Их печальные монголоидные лица без всякого интереса взирали поверх бортов машин. Иной раз, когда грузовик подбрасывало, раздавалось звяканье металла: ноги всех заключенных были закованы в железные кандалы. Мелькали печальные лица – грузовик за грузовиком. Уинстон знал, что они там, но видел их лишь время от времени. Плечо девушки и ее рука выше локтя были прижаты к нему. Ее щека так близко, что он ощущает ее тепло. И она тут же взяла дело в свои руки, как это произошло и в столовой. Она начала говорить тем же безжизненным голосом, что и раньше, ее губы едва шевелились – просто тихое бормотание, пропадающее в гуле голосов и грохоте грузовиков.
– Слышите меня?
– Да.
– Сможете выйти в воскресенье после полудня?
– Да.
– Тогда слушайте внимательно. Вам нужно запомнить. Идите к Паддингтонскому вокзалу…
С удивившей Уинстона военной точностью она описала маршрут, по которому он должен следовать. Полчаса на поезде; повернуть налево у станции; пройти два километра по дороге; ворота с отсутствующей верхней перекладиной; тропинка, ведущая через поле; травянистая аллея; дорожка среди кустарников; засохшее дерево, поросшее мохом. Казалось, она хранит карту у себя в голове.
– Сможете все запомнить? – пробормотала она наконец.
– Да.
– Повернете налево, затем направо, снова налево. И ворота без верхней перекладины.
– Да. В какое время?
– Около пятнадцати. Возможно, вам придется подождать. Я отправлюсь туда другой дорогой. Вы уверены, что запомнили?
– Да.
– А теперь отходите от меня как можно быстрее.
Можно было ему этого и не говорить. Но в течение некоторого времени они не могли выбраться из толпы. Грузовики все еще ехали мимо, и люди все еще жадно смотрели на них. Вначале раздавались свист и шипение, но все это исходило исключительно от членов Партии, находившихся в толпе, и вскоре прекратилось. Преобладающим чувством было простое любопытство. Иностранцы, будь они из Евразии или Истазии, воспринимались как диковинные животные. Никто в буквальном смысле слова их никогда не видел, разве что в обличии заключенных; и даже на узников посмотреть можно было лишь мельком. Неизвестно, что дальше происходило с ними, кроме того, что немногих казнили через повешение как военных преступников. Другие же просто исчезали, предположительно, отправляясь на принудительные работы в трудовые лагеря. Округлые монголоидные физиономии начали сменяться лицами европейского типа – грязными, бородатыми и истощенными. Глаза над заросшими скулами смотрели на Уинстона – иной раз почему-то пристально – и снова пропадали из виду. Конвойная колонна подходила к концу. В последнем грузовике он разглядел пожилого мужчину с лицом, обрамленным копной седых волос; он стоял прямо, скрестив руки перед собой, будто уже привык, что они связаны. Уинстону и девушке пора расходиться. Но в последний момент, когда толпа все еще напирала на них, он почувствовал, как она тронула его руку, а затем сжала ее.
Это длилось не более десяти секунд, однако казалось, что они держатся за руки очень долго. Он успел изучить все особенности ее руки. Он касался длинных пальцев, аккуратных ногтей, натруженной ладони с цепочкой мозолей и гладкой кожи у запястья. Он теперь так хорошо представлял ее, что мог бы узнать по внешнему виду. И в тот же момент ему вдруг пришло в голову, что он не знает, какого цвета у девушки глаза. Наверное, карие, но у людей с темными волосами иногда бывают и голубые глаза. Повернуть голову и посмотреть на нее было бы невероятной глупостью. Незаметно сцепив руки в плотной толпе, они смотрели прямо перед собой, и вместо глаз девушки Уинстон видел глаза пожилого заключенного, печально смотревшего на него из-под копны волос.