Он заметил, что сейчас, когда пояс снят, ее талия кажется мягче на ощупь. Они говорили лишь шепотом. Джулия сказала, что за пределами полянки лучше вести себя тихо. Вот они уже достигли края перелеска. Она остановила его.
– Не выходи на открытое место. Кто-нибудь может тебя увидеть. Лучше нам находиться за деревьями.
Они стояли в тени орешника. Солнечный свет, сочась через густую листву, все равно горячил их лица. Уинстон смотрел на поле, расположенное позади, со странным чувством постепенного узнавания. Он вспомнил этот пейзаж. Старое вытоптанное пастбище с тропинкой, бегущей через него, и кротовыми норами повсюду. Неровная изгородь на противоположной стороне, образованная ветками вязов, заметно качалась от легкого ветерка, а пышные кроны деревьев слегка шевелились, как женские волосы. Наверняка ведь здесь поблизости есть ручей, просто его не видно, с зелеными заводями, в которых шныряет плотва?
– Здесь поблизости есть ручей? – спросил он шепотом.
– Верно, здесь есть ручей. Вон там, на краю другого поля. И рыбы в нем водятся, очень большие. Смотри, вон они, шевелят хвостами, еле движутся в заводях под ивами.
– Золотая страна, почти что, – пробормотал он.
– Золотая страна?
– Ничего такого, правда. Картина, которая мне иногда снится.
– Смотри, – шепнула Джулия.
На ветку, метрах в пяти от них, почти на уровне их лиц, сел дрозд. Наверное, не заметил их. Светило солнце, а они стояли в тени. Он расправил свои крылышки, потом аккуратно сложил их, наклоняя голову и словно кланяясь солнцу, а затем полилась его песенка. Очарованные Уинстон и Джулия прижались друг к другу. Музыка лилась и лилась, минута за минутой, с удивительными вариациями, которые не повторялись, будто птица намеренно демонстрировала свое мастерство. Иногда она прерывалась на несколько секунд, расправляла и складывала крылья, затем раздувала пятнистую грудку и снова начинала пение. Уинстон наблюдал за ней с чувством, похожим на некое уважение. Для кого и для чего поет эта птица? Здесь не видно ни ее подруги, ни соперника. Что заставляет ее сидеть на краю одинокого леса и изливать свою мелодию в никуда? Он подумал, а нет ли здесь микрофона, спрятанного где-то поблизости. Они с Джулией говорили тихим шепотом, их не услышат, а вот пение дрозда – запросто. Может быть, на другом конце провода какой-нибудь маленький жукоподобный человечек напряженно вслушивается в звуки и слышит песню. Но постепенно льющаяся музыка вытеснила из его головы все измышления. Казалось, будто на него проливается роса, смешанная с солнечным светом, процеженным сквозь листву. Мысли ушли, оставив место лишь чувствам. Талия девушки под его ладонью была теплой и мягкой. Он притянул ее к себе – грудь к груди; ее тело, казалось, растворяется в нем. Где бы ни бродили его руки, везде оно было податливым, как вода. Их губы соединились – совсем не так, как прежде, в жестких поцелуях, которым они обменялись раньше. Оторвавшись друг от друга, они оба не смогли сдержать глубокого вздоха. Птица испугалась и улетела, хлопая крыльями.
Уинстон прижался губами к ее уху.
– СЕЙЧАС, – прошептал он.
– Не здесь, – ответила она шепотом. – Вернемся в укрытие. Там безопаснее.
Быстро, иной раз случайно хрустя ветками под ногами, они пробрались на полянку. Оказавшись в кольце ясеневых деревьев, она развернулась и посмотрела на него. Они оба прерывисто дышали, и в уголках ее губ снова появилась улыбка. Она стояла и в течение нескольких секунд смотрела на него, затем он услышал звук расстегивающейся молнии ее комбинезона. И да! Все было почти как во сне. Почти так же быстро, как ему представлялось, она сорвала с себя одежду, и когда она отбросила ее в сторону, это напомнило ему тот волшебный жест, который, казалось, уничтожил всю цивилизацию. Ее тело блестело под лучами солнца. В это мгновенье он и не смотрел на него, его взгляд приковало веснушчатое лицо с со слабой, но дерзкой улыбкой. Он встал перед ней на колени и взял ее руки в свои.
– Ты уже делала это раньше?
– Конечно. Сотни раз – ну, скажем, десятки раз.
– С членами Партии?
– Да, всегда с членами Партии.
– С членами Внутренней партии?
– Нет, только не с этими свиньями, нет. Но многие из них были бы рады, имей они хоть четверть шанса. Они не такие святые, как кажутся.
Сердце ушло в пятки. Она десятки раз делала это. Ему хотелось – пусть сотни, тысячи раз. Все, что содержало намек на изъян, наполняло его дикой надеждой. Кто знает, может быть, Партия сгнила внутри, а культ энергии и умения жертвовать своими интересами просто призваны скрыть несостоятельность. Если бы он мог заразить их всех проказой или сифилисом, с какой бы радостью он это сделал! Все, что угодно, лишь бы разложить, ослабить и подорвать! Он потянул ее вниз, и теперь они оба стояли на коленях лицом к лицу.
– Слушай, чем больше мужчин у тебя было, тем больше я тебя люблю. Ты понимаешь, о чем я?
– Да, отлично.
– Я ненавижу чистоту, я ненавижу доброту! Не хочу, чтобы на свете существовали добродетели. Хочу, чтобы все были насквозь испорчены.
– Ну, тогда я тебе подойду, дорогой. Я насквозь испорчена.
– Тебе нравится этим заниматься? Я имею в виду не только со мной. Я имею в виду сам процесс?
– Обожаю его.
Вот и все, что он хотел услышать. Не просто любовь одного человека, а животный инстинкт, одно лишь всепоглощающее желание – вот сила, которая разорвет Партию на куски. Он прижал ее к траве, к упавшим колокольчикам. На сей раз все было легко. И вот восстановив дыхание, они отвалились друг от друга с какой-то приятной беспомощностью. Солнце, казалось, припекало еще сильнее. Им обоим хотелось спать. Он нащупал рукой сброшенный комбинезон и слегка прикрыл им ее. И почти сразу же они уснули и проспали так примерно полчаса.
Уинстон проснулся первым. Он сел и посмотрел на веснушчатое лицо – она безмятежно спала, подложив под голову ладонь вместо подушки. В ней не было особой красоты, за исключением красивого рта. Пара морщинок вокруг глаз, если внимательнее приглядеться. Короткие темные волосы были невероятно густыми и мягкими. Он вдруг подумал, что не знает ни ее фамилии, ни где она живет.
Молодое сильное тело, такое беспомощное сейчас, во сне, будило в нем чувство жалости и желание защитить. Однако та бессмысленная жалость, которую он испытал под ореховым деревом, когда пел дрозд, больше пока не возвращалась. Он отодвинул комбинезон в сторону и начал изучать ее гладкий белый бок. Он подумал, что в старые времена мужчина смотрел на тело женщины, ощущал желание, и на этом все. А сегодня нет чистой любви, равно как и чистого вожделения. Сейчас не существует эмоций в чистом виде, поскольку они смешаны со страхом и ненавистью. Их объятия были битвой, а пиком ее стала победа. Это удар по Партии. Это политический акт.
Глава 3
– Мы можем прийти сюда еще раз, – сказала Джулия. – Общее правило безопасности: не использовать одно укрытие больше двух раз. Но не ранее чем через месяц или два, конечно.
Как только она проснулась, ее поведение изменилось. Она стала осторожной и деловитой, надела комбинезон, завязала алый пояс вокруг талии и начала давать подробные указания относительно дороги домой. Казалось вполне естественным положиться на нее в этом вопросе. Она явно обладала практической смекалкой, которой недоставало Уинстону, а еще она, похоже, отлично знала окрестности Лондона, изучив их во время бесчисленных организованных туристских походов. Маршрут, разработанный ею, совершенно отличался от того, каким он двигался сюда, и с поезда он сошел на другом вокзале.
– Никогда не возвращайся домой той же дорогой, какой ты пришел, – заметила она так, будто формулировала некий важный общий принцип. Она ушла первой, а Уинстон должен был покинуть укрытие на полчаса позже.
Она назвала место, где они смогут встретиться после работы через четыре вечера. Это была улочка в одном из бедных кварталов, где располагался открытый рынок, а значит, там многолюдно и шумно. Она будет ходить между прилавками, притворяясь, будто ищет шнурки или швейные нитки. Если она решит, что на горизонте чисто, то при его приближении высморкается; в противном случае он должен будет пройти мимо нее, делая вид, что они незнакомы. Возможно, им повезет, и в гуще народа они смогут поговорить минут пятнадцать и назначить новую встречу.
– А сейчас мне пора идти, – сказала она сразу же после того, как выдала все инструкции. – Мне нужно вернуться в девятнадцать тридцать. Два часа буду работать на Молодежную Антисекс-Лигу – раздавать листовки и все такое. Что за дрянь! Можешь меня отряхнуть? У меня нет травы в волосах? Уверен? Тогда до свидания, моя любовь, пока!
Она бросилась в его объятия, поцеловала его с какой-то яростью и уже через секунду прошла через заросли ясеня, а затем, почти не производя шума, скрылась в лесу. Даже сейчас он не знал ни ее фамилии, ни ее адреса. А впрочем, какая разница, ведь они все равно не смогут встречаться дома или писать друг другу письма.
Получилось так, что на полянку в лесу они больше не приходили. За весь май представился лишь один случай успешно заняться любовью. В другом тайном месте, известном Джулии, – на колокольне разрушенной церкви на почти совершенно пустынной территории, куда тридцать лет назад упала атомная бомба. Само место являлось отличным укрытием, но добираться туда было опасно. Все остальное время они встречались только на улицах – каждый вечер в новом месте и никогда не более чем на полчаса. Там они обычно могли поговорить – хотя бы как-то. Когда они шли по запруженным толпой тротуарам – не рядом и не глядя друг на друга – они вели странную прерывающуюся беседу, ход которой напоминал мигающий свет маяка: они резко замолкали при приближении фигуры в партийной униформе или при виде телеэкрана, а несколько минут спустя начинали говорить прямо с середины фразы, затем снова внезапно прерывались, если находились на том месте, где они условились расстаться, а на следующий день они возобновляли разговор практически без всяких вступлений. Джулия, по-видимому, привыкла к такому общению, она называла его «разговор в рассрочку». А еще она удивительным образом умела говорить, не шевеля губами. И лишь однажды за почти месяц ежевечерних встреч они сумели поцеловаться. Они молча шли по переулку (Джулия никогда не разговаривала с ним вдали от больших улиц), когда раздался ужасный рев, почва задрожала, небо потемнело, и Уинстон тут же очутился на земле – весь в ссадинах и напуганный. Должно быть, совсем рядом с ними упала ракета. Уинстон вдруг увидел, что в нескольких сантиметрах от него находится лицо Джулии – смертельно белое, словно мел. Даже губы ее побелели. Она мертва! Он схватил ее и понял, что целует живое теплое лицо. Это просто пыль, которую он стер своими губами. Они оба были покрыты густым слоем гипсовой пыли.