Бывали вечера, когда они встречались, но проходили мимо друг друга, не подав даже знака, потому что за угол только что завернул патруль или над головами кружил вертолет. И даже если бы продолжение отношений представляло меньшую опасность, все равно было бы трудно найти время для встреч. Уинстон работал шестьдесят часов в неделю, а Джулия – даже больше, и ее выходные дни зависели от рабочей нагрузки и не часто совпадали с его выходными. В любом случае у Джулии редко выдавался полностью свободный вечер. Невероятное количество времени она посвящала посещению лекций и демонстраций, распространению литературы Молодежной Антисекс-лиги, подготовке транспарантов к Неделе ненависти, сбору денег на различные мероприятия и тому подобной деятельности. Это окупается, как она говорила, это маскировка. Если соблюдать мелкие правила, то можно нарушать важные. Она даже убедила Уинстона пожертвовать еще одним из его вечеров и записаться на работу по изготовлению боеприпасов, которую особо рьяные члены Партии выполняли на добровольных началах. Поэтому один вечер в неделю Уинстон четыре часа томился одуряющей скукой, скручивая маленькие кусочки металла, которые, видимо, были частью взрывателя бомбы; он находился в насквозь продуваемом, плохо освещенном цехе, где унылый стук молотков смешивался с музыкой из телеэкранов.
Они заполнили пробелы в их обрывочных беседах, когда встретились в церкви, на колокольне. Солнце палило. Воздух в маленьком квадратном помещении над колоколами был жарким и застоявшимся, а еще там сильно пахло голубиным пометом. Они сидели на пыльном, усыпанном ветками полу и говорили несколько часов, время от времени вставая по очереди, чтобы посмотреть сквозь крошечные окошки-бойницы, не приближается ли кто-нибудь к ним.
Джулии исполнилось двадцать шесть лет. Она жила в общежитии с еще тридцатью девушками («Все время воняет бабами! Как же я ненавижу женщин!» – сказала она между прочим) и трудилась, как он догадывался, над написанием машинных романов в Департаменте художественной литературы. Ей нравилась ее работа, состоявшая главным образом в запуске и обслуживании мощного, но сложного электрического мотора. Она была «не из умников», а любила трудиться руками и знала технику как свои пять пальцев. Она могла описать весь процесс создания романа – начиная с общего сюжета, намеченного Плановым комитетом, до финальной правки, которой занималась Редакционная группа. Но окончательный продукт ее не интересовал. Она «не особо любила читать», как сама говорила. Книги – это просто товары потребления, которые производятся, как, например, джем или шнурки.
Она не помнила ничего, что было до начала шестидесятых, и знала лишь одного человека, часто говорившего о дореволюционном времени, – своего деда, который исчез, когда ей исполнилось восемь лет. В школе она была капитаном хоккейной команды и два года подряд выигрывала кубок по гимнастике. Она стала командиром отряда в Разведчиках и секретарем отделения в Молодежной лиге до того, как вступила в Молодежную Антисекс-Лигу. Все считали, что у нее отличный характер. Ее даже выбрали (безошибочный признак хорошей репутации) для работы в Порносеке – подразделении Департамента художественной литературы, которое занималось низкопробной порнографией для распространения среди пролов. Она заметила, что сами работники называли его Навозным домом. Она работала там год, помогая выпускать брошюры в запечатанных пакетах с названиями вроде «Шлепни по заднице» или «Ночь в школе для девочек», которую пролетарская молодежь приобретает украдкой, искренне веря, что покупает нечто запрещенное.
– А что это за книги? – с любопытством спросил Уинстон.
– Ой, да полная ерунда. Скучные, правда. У них лишь шесть сюжетов, и их слегка перемешивают. Конечно, я имею дело только с калейдоскопами. Я никогда не работала в Редакционной группе. Я не литератор, мой дорогой, в этом ничего не соображаю.
Он с удивлением узнал, что все работники Порносека, за исключением главы Департамента, были девушками. Существовала теория, утверждавшая, что мужчины, чьи половые инстинкты труднее контролировать, могли куда быстрее набраться грязи на этой работе и скорее развратиться, чем девушки.
– Туда даже замужних женщин не берут, – добавила она. Считается, что девушки невинны. А вот перед тобой не такая.
Первый секс у нее случился в шестнадцать лет с шестидесятилетним членом Партии, который позже совершил самоубийство, дабы избежать ареста. «И хорошо, что так вышло, – заметила Джулия, – а то бы во время признания они бы из него и мое имя вытянули». Потом было множество разных других. Жизнь ей казалась весьма простой. Ты желаешь хорошо проводить время; они, то есть Партия, хотят не дать тебе этого делать; ты стараешься нарушить правила всякий раз, когда можешь. Похоже, что она считала естественным «их» желание отобрать у тебя все удовольствия, в то время как ты стараешься, чтобы тебя не поймали. Она ненавидела Партию и поносила ее отборной бранью, но, в общем и целом, ее не критиковала. Интереса к партийной доктрине она не проявляла, за исключением тех моментов, когда это касалось ее личной жизни. Он заметил, что она никогда не использует слова новодиалекта, кроме тех, которые уже вошли в повседневный обиход. Она никогда не слышала о Братстве и отказывалась верить в его существование. Любой организованный мятеж против Партии расценивался ею как глупость, поскольку он должен был провалиться. Гораздо умнее нарушать правила и оставаться при этом живым. Ему было немного интересно, сколько еще таких, как она, среди представителей младшего поколения, выросшего после Революции, не знающих ничего иного, воспринимающих Партию, как нечто неизменное, как небо, не восстающих против ее власти, а просто ускользающих от нее, как кролик старается убежать от собаки.
Они не обсуждали возможность заключить брак. Слишком далекая перспектива, не стоит и думать об этом. Ни один комитет не даст разрешения на такой союз, даже если бы можно было как-то избавиться от Катарины – жены Уинстона. Это безнадежнее, чем мечта.
– А какой она была, твоя жена? – спросила Джулия.
– Она была… Знаешь такое слово в новодиалекте – верномыслящий? То есть человек, который по природе своей мыслит в верном направлении; он не способен на дурные соображения.
– Нет, этого слова не знала, а вот личности такие мне известны очень хорошо.
Он начал рассказывать ей о своей семейной жизни, но, к его удивлению, она оказалась уже хорошо осведомленной о существенных особенностях его брака. Она описала ему, будто видела все сама, как деревенело тело Катарины, стоило ему прикоснуться к ней, как жена отталкивала его изо всех сил, даже крепко обнимая его при этом руками. Обсуждая с Джулией такие вещи, он не чувствовал себя неловко: в любом случае отношения с Катариной давно перестали отзываться болью в памяти и сделались просто чем-то тошнотворным.
– Я бы мог терпеть, если бы не одна вещь, – заметил он. Он рассказал ей о маленькой ледяной церемонии, которую Катарина заставляла его проходить каждую неделю в назначенную ночь. – Она ненавидела секс, но ничто не могло заставить ее остановиться. Она называла это – ты никогда не догадаешься.
– Наш долг перед Партией, – быстро ответила Джулия.
– Откуда ты знаешь?
– Мой дорогой, я тоже ходила в школу. Беседы на темы половых отношений для всех, кому больше шестнадцати. И в Молодежном движении. Тебе годами это вбивают в голову. И замечу: во многих случаях это работает. Однако наверняка никогда не скажешь: люди такие лицемеры.
Она начала рассуждать на эту тему. У Джулии все всегда крутилось вокруг ее собственной сексуальности. И касаясь так или иначе этого вопроса, она порой делала тонкие наблюдения. В отличие от Уинстона она ухватила скрытый смысл сексуального пуританства, который навязывала Партия. Это происходило не просто потому, что половой инстинкт создавал собственный мир, находящийся за пределами партийного контроля, а значит, его надо уничтожить, если это возможно. Но еще важнее то, что недостаток секса пробуждал истерию, весьма желательную, поскольку ее можно трансформировать в военную самоотверженность или в поклонение вождям. Вот как это излагала Джулия:
– Занимаясь с кем-то любовью, ты тратишь энергию; потом ты чувствуешь себя счастливым и тебе на все наплевать. А они этого допустить не могут. Они хотят, чтобы в тебе все время бурлила энергия. Марши туда-сюда, бодрые крики и махания флагами – все это просто прокисший секс. Если ты счастлив в душе, то зачем тебе приходить в возбуждение от Большого Брата, трехлеток, Двухминуток Ненависти и всей остальной их проклятой тухлятины?
Он думал, что она совершенно права. Есть прямая и глубокая связь между целомудрием и политической ортодоксальностью. Потому что как иначе могла Партия на нужном уровне поддерживать в своих членах страх, ненависть и противоречащее здравому смыслу доверие, если не закупорить, как в бутылке, сильнейший инстинкт и не использовать его как движущую силу? Сексуальный импульс представлял опасность для Партии, и Партия обратила его на пользу себе. Такой же фокус она провернула и с родительским инстинктом. Семью как бы не отменили, да и любовь к детям поощрялась почти так же, как раньше. С другой стороны, детей систематически настраивали против родителей и учили шпионить за ними и доносить обо всех отклонениях. В действительности семья стала продолжением полиции мыслей. Она сделалась инструментом, с помощью которого информаторы, хорошо знавшие близких, наблюдали за ними днем и ночью.
Вдруг его мысли вернулись к Катарине. Катарина наверняка бы донесла на него в полицию мыслей, если бы не оказалась так глупа и смогла бы увидеть отсутствие ортодоксальности в его суждениях. Но на самом деле ему напомнила о ней в этот момент невыносимая полуденная жара, из-за которой на лбу выступили капельки пота. И он начал рассказывать Джулии о том, что случилось, или, вернее, не случилось таким же знойным днем одиннадцать лет назад.
Прошло три или четыре месяца с тех пор, как они поженились. Во время туристского похода где-то в окрестностях Кента они заблудились и отстали от группы. Они остановились всего на пару минут, но потом свернули не туда и вскоре оказались на краю заброшенного мелового карьера. Он уходил вниз на десять-двадцать метров, а на дне его виднелись огромные камни. Спросить дорогу не у кого. Увидев, что они заблудились, Катарина пришла в страшное беспокойство. Отстать от шумной группы туристов даже на секунду ей казалось серьезным проступком. Она хотела немедленно вернуться по той же дороге, по какой они попали сюда, и попробовать пойти в другом направлении. Но тут Уинстон заметил кустики вербейника, растущего в расщелинах утеса под ними. Один был с разными цветками – лиловым и кирпично-красным, – растущими как бы из одного корня. Он никогда ничего подобного раньше не видел и окликнул Катарину, чтобы та тоже подошла и посмотрела.