окидает его. А ведь там, в будущем, тебя поджидает неминуемая смерть, и это так же верно, как то, что за 99 идет 100. Никому смерти не избежать, но можно ее отсрочить; однако вместо этого ты снова и снова таким сознательным и диким поступком сам сокращаешь время ее наступления.
Вот послышались быстрые шаги на лестнице. Джулия влетела в комнату. Она принесла с собой сумку для инструментов из грубой коричневой парусины – такую, с какой, как он иной раз видел, она ходила туда-сюда по Министерству. Он бросился обнять ее, но она поспешно отстранилась, отчасти потому, что все еще держала сумку.
– Секундочку, – сказала она. – Хочу показать тебе, что я принесла. Это ты притащил отвратительный кофе «Победа»? Конечно, ты. Отнеси его обратно: он нам не нужен. Смотри-ка сюда.
Она встала на колени, открыла сумку и выбросила гаечные ключи и отвертки, лежащие сверху. Под ними находилось несколько аккуратных бумажных пакетов. Первый пакет, который она протянула Уинстону, вызвал у него странное, но смутно знакомое ощущение. Он был наполнен каким-то тяжелым, похожим на песок веществом, который проминался под пальцами всякий раз, когда ты его трогаешь.
– А это не сахар? – спросил он.
– Настоящий сахар. Не сахарин, а сахар. А вот еще батон хлеба – правильного белого хлеба, а не этой чертовой подошвы – и маленькая баночка варенья. А еще банка молока, и вот, смотри! Вот чем реально горжусь. Мне пришлось завернуть это в мешковину, потому что…
Ей не нужно было объяснять ему, почему она завернула это в тряпку. Запах уже успел распространиться по комнате – густой, насыщенный аромат, который казался атрибутом его раннего детства и с которым он однажды случайно встретился совсем недавно: вдруг им потянуло из прохода перед тем, как захлопнулась дверь, он таинственным образом проник на оживленную улицу, ощущался всего мгновенье и снова исчез.
– Это кофе, – пробормотал он, – настоящий кофе.
– Кофе для членов Внутренней партии. Тут целый килограмм, – заметила она.
– Как ты ухитрилась все это достать?
– Продукты для членов Внутренней партии. Эти свиньи ни в чем не знают отказа, ни в чем. Но, конечно, рядом кормятся официанты, прислуга и прочий персонал. Смотри, у меня еще и маленький пакетик чая есть.
Уинстон опустился на корточки рядом с ней. Он надорвал уголок пакетика.
– Настоящий чай, не лист черной смородины.
– В последнее время чая много. Вроде как Индию захватили или что-то в этом роде, – неопределенно сказала она. – Послушай, дорогой. Я хочу, чтобы ты отвернулся на три минуты. Иди и сядь с другой стороны кровати. Только не подходи слишком близко к окну. И не поворачивайся, пока я не скажу.
Уинстон рассеянно смотрел сквозь кисейную занавеску. Внизу, во дворе, краснорукая жещина все еще продолжала ходить то туда, то сюда от корыта к веревке и обратно. Она вытащила изо рта две очередные прищепки и с чувством запела:
Все говорят, что время лечит,
Все говорят, что можно все забыть;
Но стоит вспомнить твои сладки речи,
И сердце будет долго-долго ныть.
Видимо, она знала эту глупую песенку наизусть. Ее голос плыл вверх, распространяясь в сладком летнем воздухе – мелодичный голос, наполненный нотками какой-то счастливой печали. Возникало ощущение, что она хотела бы, чтобы этот июньский вечер не кончался, чтобы запас одежды был неисчерпаемым, чтобы она тысячу лет оставалась здесь, развешивая пеленки и напевая глупые слова. Ему вдруг пришел в голову любопытный факт: он никогда не слышал, чтобы член Партии вдруг запел сам для себя. Это казалось легким нарушением ортодоксальности, опасным чудачеством, вроде того, когда ты говоришь сам с собой вслух. Возможно, лишь тем, кто на грани голода, есть о чем петь.
– Можешь поворачиваться, – сказала Джулия.
Он повернулся и не сразу узнал ее. На самом деле он ожидал увидеть ее обнаженной. Но она не была обнажена. То, что произошло, было более чем удивительно. Она накрасилась.
Должно быть, она заскочила тайком в один из магазинчиков в пролетарском квартале и купила полный набор косметики. Губы ее приобрели насыщенный красный цвет, щеки она нарумянила, а нос припудрила; а еще она чем-то провела вокруг глаз, и они стали ярче. Не очень умелый макияж, но и Уинстон не был знатоком в этих делах. Он никогда не видел и даже представить не мог партийную женщину с косметикой на лице. Джулия выглядела просто потрясающе. Несколько цветных мазков в нужных местах – и она стала не только намного красивее, но и гораздо женственнее. Ее короткая стрижка и мальчишеский комбинезон только добавляли выразительности. Когда он обнял ее, в ноздри ударил запах искусственной фиалки. Он вспомнил полумрак подвальной кухни и рот-пещеру той женщины. Те же духи, которыми пользовалась та, другая. Но в данный момент это не имело значения.
– И духи! – воскликнул он.
– Да, дорогой, и духи. Знаешь, что я еще собираюсь сделать? Я достану себе настоящую женскую юбку и надену ее вместо этих проклятых штанов. Я надену шелковые чулки и туфли на высоком каблуке! В этой комнате я хочу быть женщиной, а не партийным товарищем.
Они сбросили одежду и улеглись на огромную кровать красного дерева. Он впервые разделся в ее присутствии. До сих пор он слишком стыдился своего бледного и тощего тела с варикозными венами, выступающими на икрах, и бесцветного пятна на лодыжке. Простыней не постелили, но одеяло, на котором они лежали, было потрепанным и мягким, а размеры кровати и пружинистый матрас безмерно удивили обоих.
– Уверена, тут куча клопов, но какая разница? – сказала Джулия. Сегодня не увидишь двуспальных кроватей, разве что в домах пролов.
Уинстон иногда спал в такой, когда был мальчишкой. А вот Джулия, насколько она помнила, никогда на двуспальной кровати раньше не лежала.
Они ненадолго уснули. Пробудившись, Уинстон заметил, что стрелки часов подбираются к девяти. Он не пошевелился, потому что Джулия спала, положив голову на локоть его руки. Большая часть макияжа сейчас находилась на его собственном лице и на валике кровати, но легкие пятна румян все еще подчеркивали красоту ее скул. Желтый свет заходящего солнца падал на ножки кровати и освещал камин, где бурно кипела вода в кастрюле. Женщина во дворе перестала петь, но с улицы доносились негромкие крики детей. Ему стало интересно: тогда, в уже отмененном прошлом, люди лежали вот так на постели прохладным летним вечером – мужчина и женщина без одежды, занимаясь любовью, когда хотят, разговаривая, о чем хотят, не думая, что надо вставать – просто лежали и слушали мирные звуки, доносящиеся снаружи. Разве было такое время, когда это считалось нормальным? Проснулась Джулия, она потерла глаза и, приподнявшись на локте, посмотрела на примус.
– Половина воды выкипела, – сказала она. Я сейчас встану и сделаю кофе. У нас есть еще час. В какое время выключают свет в квартирах?
– В двадцать три тридцать.
– В общежитии в двадцать три. Но надо прийти пораньше, потому что… Эй! Пошла отсюда, тварь!
Она вдруг перегнулась с кровати, схватила ботинок с пола и, по-мальчишески отведя руку, швырнула его в угол – точно так же, как она однажды утром на Двухминутке Ненависти бросила словарь в Гольдштейна.
– Что там? – удивленно спросил он.
– Крыса. Я увидела, как она высунула из панели в стене свой поганый нос. Там у нее нора. Но в любом случае я ее хорошо напугала.
– Крысы! – пробормотал Уинстон. – Прямо в комнате!
– Да их повсюду полно, – равнодушно заметила Джулия, снова ложась. У нас они в общежитии в кухне живут. Некоторые районы Лондона ими просто кишат. Знаешь, что они на детей нападают? Да-да. На иных улицах женщины малыша и на две минуты не решаются одного оставить. Особенно опасны огромные коричневые. А эти ужасные твари всегда…
– НЕ ПРОДОЛЖАЙ! – сказал Уинстон, крепко зажмурив глаза.
– Мой дорогой! Да ты весь белый. Что случилось? Тебя тошнит?
– Самое страшное на свете – крысы!
Она прижалась к нему и обвила его ногами и руками, будто стараясь согреть его теплом своего тела. Он не сразу открыл глаза. Еще несколько мгновений ему казалось, что он погрузился в ночной кошмар, который преследовал его на протяжении всей жизни. И всегда одно и то же. Он стоит перед стеной темноты, а за ней – нечто Невыносимое, нечто слишком отвратительное, чтобы посмотреть на него. Во сне он понимал, что все это самообман, потому что на самом деле ему известно, что скрывается за темной стеной. И, приложив смертельное усилие, подобное тому, какое требуется, чтобы выкрутить часть собственного мозга, он мог бы вытащить это на свет. Он всегда просыпался, так и не посмотрев, но кошмар как-то был связан с тем, о чем говорила Джулия, когда он ее прервал.
– Извини, – сказал он. – Я в порядке. Я просто крыс не люблю, вот и все.
– Не волнуйся, дорогой, у нас здесь не будет этих мерзких тварей. Перед уходом я заткну дыру мешком. А когда мы придем сюда в следующий раз я принесу немного гипса и замажу все как следует.
И вот уже приступ черной паники почти забыт. Немного стыдясь, он сел к изголовью. Джулия встала с кровати, натянула комбинезон и сварила кофе. Аромат, поднимавшийся из кастрюльки, был столь сильным и восхитительным, что им пришлось закрыть окно, дабы кто-нибудь снаружи не учуял его и не заинтересовался. Кофе отличался не только потрясающим вкусом, но и шелковистостью текстуры, которую ему придавал сахар – за годы сахарина Уинстон почти забыл, какой он. Засунув одну руку в карман и держа кусок хлеба, намазанный вареньем, в другой, Джулия расхаживала по комнате; она скользнула равнодушным взглядом по книжному шкафу, пояснила, как лучше всего починить раскладной столик, и плюхнулась в потертое кресло, чтобы оценить, насколько оно удобное, а затем начала со снисходительным удивлением изучать нелепый двенадцатичасовой циферблат. Она положила стеклянное пресс-папье на кровать, чтобы лучше рассмотреть его при свете. Он взял его у нее из рук, и вид мягкого стекла дождевой воды, как всегда, очаровал его.