– Встаньте, – приказал О’Брайен. – Подойдите сюда.
Уинстон встал напротив него. О’Брайен схватил Уинстона за плечи своими сильными пальцами и внимательно посмотрел на него.
– Вы задумали обмануть меня, – произнес он. – Как глупо. Выпрямитесь. Смотрите мне в глаза.
Он замолчал и затем продолжил уже более мягким тоном:
– Вы исправляетесь. В интеллектуальном отношении у вас уже почти все в порядке. Но вот эмоционального прогресса нет. Скажите мне, Уинстон – и помните: я всегда чувствую ложь – скажите, каковы ваши подлинные чувства к Большому Брату?
– Я ненавижу его.
– Вы ненавидите его. Хорошо. Настало время сделать последний шаг. Вы должны любить Большого Брата. Недостаточно подчиняться ему: вы должны его любить.
Он отпустил Уинстона и легонько подтолкнул его к охране.
– В комнату 101, – сказал он.
Глава 5
На каждом этапе заключения он знал (или думал, что знал), в какой части этого здания без окон он находится. Возможно, существовала небольшая разница в атмосферном давлении. Камеры, где его избивала охрана, располагались под землей. Комната, в которой его допрашивал О’Брайен, – высоко, у самой крыши. Это помещение находилось глубоко под землей, может быть, в самом низу сооружения.
Оно было больше, чем большинство камер, в которых его избивали. Но едва ли ему было дело до того, что вокруг. Он заметил лишь, что прямо перед ним стояли два маленьких столика, покрытых зеленым сукном. Один находился всего в паре метров от него, а другой – подальше, около двери. Его привязали к стулу, да так крепко, что он не мог даже головой пошевелить. Сзади его подпирало что-то вроде подушки, и потому он смотрел только вперед.
В течение короткого времени он был один, затем дверь отворилась, и вошел О’Брайен.
– Однажды вы спросили меня, – произнес О’Брайен, – что такое комната 101. Я сказал вам, что вы уже знаете ответ. Все знают. Комната 101 – это самое худшее, что только есть на свете.
Дверь снова открылась. Вошел охранник, который нес какую-то вещь, сделанную из проволоки – коробку или что-то вроде корзины. Он поставил ее на дальний столик. О’Брайен стоял так, что Уинстон не видел, что это такое.
– У каждого свое представление о том, что хуже всего на свете. Для кого-то – быть похороненным заживо или сгореть, для кого-то – утонуть или быть посаженным на кол – есть штук пятьдесят разных смертей. Но некоторые ситуации совершенно банальны и даже не смертельны.
Он немного отодвинулся в сторону, так чтобы Уинстон лучше видел эту вещь на столе. Она представляла собой продолговатую проволочную клетку с ручкой наверху, чтобы можно было ее переносить. Спереди было приделано что-то напоминавшее фехтовальную маску вогнутой стороной наружу. Хотя до клетки было метра три-четыре, он разглядел, что перегородки делили ее по длине на две части, и внутри каждой из них находились какие-то живые существа. Крысы.
– В вашем случае оказалось, что хуже всего на свете крысы.
Дрожь нехорошего предчувствия, страх непонятно от чего охватили Уинстона, как только он бросил первый взгляд на клетку. Но в этот момент его затопило ужасное осознание того, что означает маска, прикрепленная к клетке. Его внутренности будто наполнились водой.
– Вы не можете так поступить! – выкрикнул он высоким надтреснутым голосом. – Вы не можете, не можете! Это невозможно.
– Вы помните, – спросил О’Брайен, – момент паники, которая вас настигала в снах? Стена черноты перед вами и ревущий звук в ушах. Там, за стеной, нечто ужасное. Вы знали, что там, но не осмеливались себе признаться. А с другой стороны стены были крысы.
– О’Брайен! – воскликнул Уинстон, пытаясь контролировать свой голос. – Вы знаете: в этом нет необходимости. Что я должен сделать?
О’Брайен уклонился от прямого ответа. Когда он заговорил, то походил на школьного учителя, как это иногда с ним бывало. Он задумчиво смотрел куда-то вдаль, будто обращался к слушателям, находящимся за спиной Уинстона.
– Самой по себе боли, – начал он, – всегда недостаточно. Бывают такие случаи, когда люди способны выдерживать боль вплоть до момента смерти. Но у каждого есть то, перед чем он не может устоять – что-то, даже чей вид его ужасает. Дело здесь не в смелости или трусости. Если ты падаешь с высоты, то схватиться за веревку не будет трусостью. Если ты всплываешь из глубины, то вдохнуть воздуха в легкие – тоже не трусость. Это просто инстинкт, который невозможно разрушить. С крысами та же история. Для вас они невыносимы. Они та форма давления, которую вам не выдержать, даже если вы очень захотите. Вы сделаете то, что требуется.
– Но что требуется, что? Как я могу сделать то, чего не знаю?
О’Брайен поднял клетку и перенес ее на тот столик, который находился ближе. Он аккуратно поставил ее на сукно. Уинстон слышал, как у него в ушах стучит кровь. Ему казалось, будто он сидит где-то в полном одиночестве. Он был посредине огромной пустой равнины – плоской пустыни, пропитанной солнечным светом, и все звуки доносились до него откуда-то из бескрайней дали. Однако клетка с крысами находилась не более чем в двух метрах от него. И крысы эти были громадными. Они как раз достигли того возраста, когда их морды становятся тупыми и свирепыми, а шкурка – коричневой, а не серой.
– Крыса, – О’Брайен продолжал обращаться к невидимой публике, – хотя и считается грызуном, – хищное животное. Вы всегда это знали. Вы наверняка слышали, что происходит в бедных кварталах этого города. На некоторых улицах женщины не осмеливаются оставлять младенцев в доме одних – даже на пять минут. Крысы обязательно нападут на детей. И за очень малое время от них останутся только кости. Они атакуют больных и умирающих людей. Они демонстрируют невероятный ум, понимая, когда человек беспомощен перед ними.
Из клетки послышался писк. Уинстону казалось, что он идет откуда-то издалека. Крысы затеяли драку; карабкаясь друг на друга, они пытались добраться до перегородки. Он также услышал и глубокий стон отчаяния. Он тоже, казалось, доносился извне.
О’Брайен снова, как он уже это делал, поднял клетку и что-то в ней нажал. Послышался резкий щелчок. Уинстон сделал нечеловеческое усилие в попытке подняться со стула. Все тщетно: он не мог пошевелить ничем, даже головой. О’Брайен поднес клетку еще ближе. Теперь она находилась не более чем в метре от лица Уинстона.
– Я нажал на первый рычаг, – сказал О’Брайен. – Вы же понимаете, как устроена клетка. Маска надевается вам на голову и не оставляет вам возможности уклониться. Когда я нажму на следующий рычаг, дверка отодвинется вверх. И эти голодные твари вылетят из нее, точно пули. Вы видели, как крыса прыгает? Они прыгнут вам на лицо и начнут вгрызаться в него. Иногда они сначала нападают на глаза. Иногда делают дыры в щеках и съедают язык.
Клетка приближалась; вот она уже совсем рядом. Уинстон слышал постоянный пронзительный писк, который, казалось, раздается прямо у него над головой. Однако он еще отчаянно сражался с паникой. Думать, думать, даже если осталась доля секунды, думать – вот в чем заключалась единственная надежда. Вдруг отвратительный, затхлый запах тварей ударил ему в ноздри. Его внутренности сжались в приступе тошноты, и он почти потерял сознание. Все вдруг стало черным. На миг он превратился в безумца, в визжащее животное. Однако он выплыл из темноты, уцепившись за какую-то мысль. Она была лишь одним и единственным способом спасения. Он должен поставить между собой и крысами другого человека, ТЕЛО другого человека.
Очертания маски стали настолько большими, что он уже больше не видел ничего, кроме нее. Решетка дверцы приблизилась почти вплотную к его лицу. Крысы поняли, что сейчас произойдет. Одна из них суетливо подпрыгивала, а другая – старый, будто покрытый чешуей обитатель сточных канав, – поднялась, оперлась своими розовыми лапками на решетку и злобно принюхивалась. Уинстон различал усы и желтые зубы. И снова глаза застлала черная паника. Он ослеп, стал беспомощным и потерял разум.
– В Китайской империи это было распространенным наказанием, – заметил О’Брайен столь же назидательным тоном, что и прежде.
Маска приближалась. Решетка давила ему на щеки. И затем – нет, это было не облегчение, всего лишь надежда, крошечная частичка надежды. Слишком поздно, наверное, слишком поздно. Но он вдруг понял, что в целом мире есть лишь ОДИН человек, на которого он мог бы перенести свое наказание – ОДНО тело, которое мог бы втиснуть между собой и крысами. И он начал бешено кричать – снова им снова:
– Сделайте это с Джулией! Сделайте это с Джулией! Не со мной! С Джулией! Мне все равно, что вы сделаете с ней. Разорвите ей лицо, обгрызите ее до костей. Не меня! Джулию! Не меня!
И он провалился куда-то, в огромную пропасть – лишь бы подальше от крыс. Все еще привязанный столу, он падал сквозь пол, сквозь землю, сквозь океаны, сквозь атмосферу во внешний космос, в межзвездное пространство – лишь бы подальше, подальше, подальше от крыс. И хотя О’Брайен все так же стоял рядом, Уинстона уже отделяли от крыс световые годы. Он ощутил холодное прикосновение железных прутьев к щеке. И сквозь окутавшую его темноту услышал еще один металлический щелчок, но он знал: дверца клетки не открылась, а закрылась.
Глава 6
В кафе «Каштановое дерево» было почти пусто. Лучи солнечного света, скользя сквозь окно, падали на пыльные крышки столов. Пятнадцать часов – унылое время. Из телеэкранов доносилась металлическая музыка.
Уинстон сидел на своем привычном месте в углу и всматривался в пустой стакан. Снова и снова он поднимал голову и бросал взгляд на огромное лицо, которое смотрело на него со стены напротив. «БОЛЬШОЙ БРАТ СЛЕДИТ ЗА ТОБОЙ», – гласила подпись. Он не подзывал официанта, но тот пришел и наполнил его стакан джином «Победа», добавив туда же несколько капель из другой бутылки с трубочкой, торчащей в пробке. Это была настойка с гвоздикой на сахарине – фирменный напиток кафе.