Уинстон слушал телеэкран. Сейчас из него исходила лишь музыка, но возможно, вот-вот начнут передавать специальную сводку Министерства мира. С Африканского фронта поступали крайне тревожные новости. И день ото дня они становились все хуже. Евразийская армия (Океания воевала с Евразией; Океания всегда находилась в состоянии войны с Евразией) продвигалась вперед с ужасающей скоростью. В ежедневном бюллетене конкретная территория не упоминалась, но театр военных действий уже переместился, по всей вероятности, к устью Конго. Опасность нависла над Браззавилем и Леопольдвилем. Не нужно было и смотреть на карту, чтобы понять, что это значит. И дело не просто в потере Центральной Африки: впервые за все время войны враг угрожал территории самой Океании.
Сильное чувство – не совсем страх, а что-то вроде непонятного волнения – вспыхнуло в нем и затем снова ушло. Он перестал думать о войне. Сейчас он вообще не мог мысленно концентрироваться на каком-либо предмете более, чем на несколько секунд. Он поднял стакан и залпом осушил его. Как обычно, выпив джин, он вздрогнул и даже слегка рыгнул. Мерзкое пойло. Гвоздика и сахарин сами по себе отличались отвратительным вкусом, к тому же еще маслянистым, и они не перебивали такого же маслянистого и при этом блеклого аромата; а хуже всего, что именно запах джина, преследовавший Уинстона день и ночь, смешивался в его воспоминаниях с запахом тех…
Он никогда не называл их по имени, даже в мыслях, и очень старался по возможности не представлять их внешность. Они были для него чем-то едва сознаваемым, но мелькали прямо перед глазами, а их запах навязчиво лез в ноздри. Джин снова подкатил к горлу, и он опять рыгнул, не разжимая пурпурных губ. Он располнел, с тех пор как его выпустили, вернулся прежний цвет кожи, на самом деле он даже стал ярче. Черты его лица отяжелели, кожа на носу и щеках приобрела резкий красный оттенок, и лысый череп тоже сделался насыщенно-розовым. Официант, которого и на этот раз не звали, принес шахматную доску и свежий номер «Таймс», раскрытый на странице с шахматными задачами. Затем, заметив, что стакан Уинстона пуст, он вернулся с бутылкой джина и наполнил его. Необходимости говорить что-то не было. Его привычки здесь хорошо знали. Шахматная доска всегда поджидала его, равно как и зарезервированный для него столик в углу; даже когда в кафе было полно посетителей, он сидел один, поскольку никто не хотел быть замеченным рядом с ним. Он никогда не подсчитывал, сколько он выпил. Через неравные промежутки времени ему подавали грязный клочок бумаги и говорили, что это счет, но у него складывалось впечатление, что с него неизменно брали меньше, чем нужно. Он бы не думал об этом и в том случае, если бы его здесь обсчитывали. Сейчас у него всегда денег было в избытке. Ему даже дали работу – теплое местечко, – на которой платили больше, чем на прежней.
Музыка в телеэкране прекратилась, и раздался голос. Уинстон поднял голову, чтобы послушать. Однако сводки с фронта не последовало. Просто короткое заявление Министерства изобилия. Оказывается, в прошлом квартале план Десятой трехлетки по шнуркам для ботинок перевыполнили на 98 процентов.
Он сверился с шахматной задачей и расставил фигуры. Хитрое окончание партии с участием двух коней. «Белые начинают и ставят мат в два хода». Уинстон поднял голову и посмотрел на портрет Большого Брата. Белые всегда ставят мат, подумал он с каким-то смутным мистицизмом. Всегда, без исключения, так устроен свет. С сотворения мира ни в одной шахматной задаче не побеждали черные. Разве это не символизирует вечную и неизменную победу добра над злом? Огромное лицо ответило ему взглядом, полным спокойной силы. Белые всегда ставят мат.
Голос в телеэкране сделал паузу и добавил уже другим, более мрачным тоном: «Оставайтесь у экранов, чтобы не пропустить важное заявление в пятнадцать тридцать. В пятнадцать тридцать! Информация крайней важности. Не пропустите! В пятнадцать тридцать!» И снова зазвучала звенящая металлом музыка.
У Уинстона что-то всколыхнулось в душе. Будет сводка с фронта; интуиция подсказывала ему, что грядут плохие новости. Весь день его преследовали короткие вспышки волнения: мысли о сокрушительном поражении в Африке то приходили ему в голову, то улетучивались из нее. На самом деле ему хотелось увидеть, как евразийская армия переходит ранее запертые на замок границы и растекается по Африке, словно колонны муравьев. Почему нельзя было как-то окружить их с флангов. Он живо представил себе очертания побережья Западной Африки. Он взял белого коня и переставил его на другой конец доски. ЗДЕСЬ правильное место. Даже наблюдая мысленно за тем, как черные орды устремились на юг, он видел и другую силу, которая таинственным образом организовалась, внезапно оказалась у них в тылу и начала перерезать их коммуникации на берегу и на суше. Он чувствовал, что желанием он пробуждает эту силу к жизни. Но действовать нужно быстро. Если возьмут под контроль всю Африку, то получат аэродромы и места базирования подводных лодок на мысе Доброй Надежды и разделят таким образом Океанию на две части. А это может означать все, что угодно: поражение, разгром, передел мира, уничтожение Партии! Он глубоко вдохнул. Невероятное сплетение чувств – нет, если точнее, не сплетение; скорее последовательно расположенные слои (и не скажешь, какой из них глубже других) боролись внутри него.
Спазм прошел. Он поставил белого коня обратно на место, но в течение нескольких секунд не мог серьезно настроиться на решение шахматной задачи. Его мысли снова начали блуждать. Почти бессознательно он написал пальцем на пыльном столе:
2+2=5
«Они не могут влезть внутрь тебя», – говорила она. Но они смогли влезть внутрь. «То, что происходит здесь с вами, – это НАВСЕГДА», – сказал О’Брайн. И это было правдой. Есть такие вещи, твои собственные поступки, от которых ты никогда не оправишься. Что-то умерло в твоей груди: выжжено, вытравлено, как кислотой.
Он видел ее; он даже говорил с ней. Никакой опасности в этом не было. Он интуитивно, но знал, что им больше практически не интересны его дела. Он мог бы даже организовать новую встречу с ней, если бы они оба захотели этого. На самом деле они столкнулись друг с другом случайно. Это произошло в парке в холодный, ветреный мартовский день, когда земля напоминала железо, а вся трава, казалось, замерзла, и не было нигде даже бутона, лишь ветер трепал несколько только что проклюнувшихся из грязи крокусов. У него озябли пальцы и слезились глаза, он торопливо шел по дорожке, когда увидел ее в каких-нибудь десяти метрах. Он сразу заметил, что она изменилась, только не понял, в чем именно состоит перемена. Они равнодушно прошли мимо друг друга, но затем он повернулся и догнал ее, хотя не очень охотно. Он знал, что опасности нет: никто не проявляет к нему никакого интереса. Она ничего не сказала. Она двинулась наискосок по газону, будто пытаясь отвязаться от него, но затем, казалось, смирилась с тем, что он идет рядом с ней. Они шли среди неуклюжих голых кустов, которые не обзавелись листьями и не защищали ни от чужих глаз, ни от ветра. Уинстон и Джулия остановились. Холод бодрил. Ветер свистел в ветвях и ударял по редким крокусам, которые выглядели грязными. Он обнял ее за талию.
Телеэкранов поблизости не было, спрятанные микрофоны никто не отменял; кроме того, их могли видеть. И это было неважно, ничто не казалось важным. Они могли лечь на землю и сделать ЭТО, если бы захотели. Его тело окаменело при одной мысли о таком. Она никак не отреагировала на его объятие и даже не сделала попытки сбросить его руку. Сейчас он понял, что в ней изменилось. Лицо ее приобрело желтоватый цвет, а через весь лоб и висок шел длинный шрам, отчасти скрытый волосами; но изменения были не в этом. А в том, что талия у нее стала толще и удивительным образом затвердела. Он помнил, как однажды после взрыва бомбы он помогал вытаскивать труп из развалин и был удивлен не только невероятным весом тела, но и его твердостью, а также тем, как неудобно его поднимать – казалось, что оно не из плоти, а из камня. Вот ее тело было таким же на ощупь. Он подумал, что ее кожа теперь совсем другая, чем была раньше.
Он не пытался поцеловать ее, и они не разговаривали. Когда они пошли обратно через лужайку, она впервые взглянула ему в глаза. Всего лишь один быстрый взгляд, полный презрения и неприязни. Ему стало интересно, идет эта неприязнь исключительно из прошлого или ее вызвали его одутловатое лицо и слезы, которые ветер выдавил из его глаз. Они сели на железные стулья – рядом, но не близко друг к другу. Он видел, что она вот-вот заговорит. Она передвинула свою грубую туфлю на несколько сантиметров и специально раздавила веточку. Ее ступни, как ему показалось, раздались в ширину.
– Я предала тебя, – смело произнесла она.
– Я предал тебя, – сказал он.
Она снова взглянула на него с неприязнью.
– Иногда, – произнесла она, – они угрожают тебе чем-то таким, чего тебе не выдержать, о чем ты не можешь и думать. А затем ты говоришь: «Не делайте это со мной, сделайте с кем-то другим и так далее». И потом ты можешь притворяться, будто это был просто фокус и ты просто сказал это, чтобы остановить их, а на самом деле ты так не думал. Но это неправда. В тот момент, когда это происходило, ты думал именно так. Ты думал, что у тебя нет иного пути к спасению, и ты был готов спастись именно так. Ты ХОТЕЛ, чтобы это случилось с другим человеком. Тебе дела не было до его страданий. Ты заботился лишь о себе.
– Ты заботился лишь о себе, – эхом прозвучали его слова.
– А после этого уже нет прежних чувств к другому человеку.
– Нет, – отозвался он, – нет прежних чувств.
Казалось, им больше не о чем было говорить. Ветер приклеивал тонкие комбинезоны к их телам. Почти сразу им стало неловко пребывать в тишине; кроме того, было слишком холодно сидеть без движения. Она сказала что-то о том, что ей нужно успеть на поезд в метро, и поднялась, чтобы идти.
– Мы должны встретиться снова, – произнес он.