Голосовые связки – я замычала. Губы – я сжала их. Зубы – я скрипнула ими от натуги и злости, а затем провела по ним языком. Язык?..
Нет! Нет!
Я подскочила к металлическому тазу под кроватью, выдвинула его и перевернула дном кверху, вглядываясь в искаженное отражение. Сердце заныло, когда я, приоткрыв рот, робко заглянула в него.
НЕТ!
Языка во рту не было. Вместо него между зубов торчал лишь небный язычок, а под – гладкая слизистая полость с небольшим наростом – выпуклый длинный шрам.
Я немая.
– Милая, хочешь обратно свое карманное зеркальце? Я отдам его тебе, если пообещаешь больше не кусаться!
Я не знала, сколько времени просидела над своим отражением, но в какой-то момент обнаружила, что нахожусь в камере не одна. Я плакала – беззвучно, жалко и напуганно – и смогла лишь поднять глаза на белокурую медсестру, что с доброй улыбкой протянула мне раскрытую ладонь.
– Выпей это, и мы снова станем подружками!
Надо мной стояла Мэгги, сестра-близняшка Криса, но она больше не пыталась обнять меня или скорее утянуть на кухню готовить чили на ужин. Вместо этого она показывала мне целую пригоршню разноцветных таблеток.
– Твои лекарства, милая. Мы же не хотим, чтобы ты снова откусила себе что-нибудь, правда?
Я откусила себе язык.
В памяти начали всплывать невиданные доселе фрагменты: психическое расстройство на фоне гибели родителей; прощание с Джесс и Ларет, убеждающих шепотом, что здесь мне помогут. Я будто видела это место со стороны – многоэтажное бетонное здание, всего лишь коробка с минимальным количеством окон. Каждое – непробиваемое и со свинцовой решеткой, через которое на волю не протиснешь даже запястья. Два отделения: для особо опасных с мягкими стенами и изоляцией, а для тех, кто податливее и не представляет угрозу, – с обязательной уборкой на кухне и даже настольными играми. Высокий забор, а за ним – белые халаты, электрические дубинки за поясами, неистребимый смрад транквилизаторов и разложения. Психиатрическая больница на самом краю света, пациенткой которой я являюсь.
Следом в голове возникло что-то еще: холодный операционный стол, слабый укол обезболивающего. Скальпель, исправляющий последствия моего психоза, и нечеловеческий крик, когда руки сдерживают кожаные ремни. Процедура по удалению остаточных тканей языка, который я сама себе откусила.
Я этого не делала! Я не больна!
– Будешь послушной девочкой или мне снова разочаровать доктора Кали? – по-учительски зацокала языком Мэгги, продвигая к моему рту горсть ярких пилюль. – Доктор хочет перевести тебя в твою старую комнату, но для этого ты должна выпить лекарство.
Доктор Кали. Себастьян! Я должна увидеть его!
Стараясь сосредоточиться, я снова посмотрела на таблетки и кивнула.
Если выпью, меня выпустят из камеры. Я смогу найти других. Эти лекарства ненастоящие… Так какая разница, приму я их или нет?
Твердя себе как заведенная, что от них не будет никакого эффекта, я молча схватила все и проглотила их даже раньше, чем ошарашенная Мэги подала мне стакан воды.
– Умница, – потрепала она меня по щеке. – Всегда бы так! Идем, покажем тебя Кали.
Маргарет взяла меня под руку и вывела через дверь, которую приоткрыл перед нами коренастый медбрат в светло-голубой форме. Я старалась незаметно озираться, запоминать извилистые коридоры до камер: за любой из них могли быть мои друзья. Каждый холл, который мы с Мэгги пересекали, ничем не отличался от предыдущего. Все смешалось в одну темно-зеленую массу, голова пошла кругом, и я потерялась в пространстве.
Таблетки. Я не верю, что они работают!
Но они работали: обмякшие мышцы, ватные ноги. Мэгги осторожно завела меня в кабинет и усадила в кожаное кресло перед столом. Эта комната выглядела опрятно и цивилизованно в отличие от моей камеры: теплое освещение, дорогая мебель, роскошные бежевые шторы и нотки сандалового парфюма в воздухе. Напротив восседала изящная женщина с пучком вороновых волос и песочными глазами. Один был светлее, чем другой, а взгляд у нее был плотоядным, как у своры гончих.
– Рада видеть, что ты освоилась. И полгода не прошло, – улыбнулась Сара. – Как заживает твой после- операционный шов? Уже можешь есть твердую пищу?
На самом углу ее стола красовалась золотая табличка с дипломом психиатрического факультета – доктор С. Кали.
Сара сложила перед собой худые руки и улыбнулась, упиваясь моим испугом – испугом червя, насаженного на зубочистку. Она всегда казалась мне слишком гордой и занятой, чтобы появляться в иллюзиях Шона лично. Но нет… Наоборот! Она слишком самодовольна, чтобы не явиться ради мести даже в логово дьявола.
Это должен был быть Себастьян…
– Так и быть, – Сара хлопнула ладонью по раскрытой тетради. – Вернешься в свою обычную палату. Поведение стабильно, признаков агрессии нет… Хм, а тут у нас что?
Она взяла в руки папку с моей фамилией на корневище и пролистала ее, удрученно качая головой. Я вскинула брови, следя за ней, но Сара вдруг бесцеремонно швырнула эту папку прямо в мусорное ведро под столом.
– Бесит! – фыркнула она. – Это была глупая затея. Терпеть не могу врачей! Знаешь, мне ведь и не нужно заставлять тебя верить в правдивость всего этого. Достаточно и того, что ты безоружна. Болтливая мышка больше не так уж болтлива, – Сара хихикнула. – Почему я раньше не додумалась подрезать тебе язычок? Крови было просто море! Даже Дмитрию стало нехорошо.
Наплевать, что ты там говоришь. Я тебе не верю!
Я съежилась от бессильной ярости в груди, уползая со стула вниз. С каждой секундой мне становилось все хуже и хуже. Тело будто раскачивалось на волнах, и эта слабость меня убаюкивала. Мысли разбегались, перепуганные и забитые, как и я сама.
Сара встала и, заложив руки за спину, обошла стол. Ее глаза воодушевленно горели.
– Что такое, мышка? Неважно себя чувствуешь? Ох, видит бог, ты сама напросилась повторить судьбу Ларет! Уж слишком много с тобою хлопот. Сейчас у меня семь литров твоей крови. Этого мне хватит до конца жизни, поверь. Когда Дмитрий выкачает все до капли, обещаю, тебе станет лучше. Хотя… Не уверена, что от смерти хоть кому-то становится лучше.
Я разлепила иссушенные губы, пытаясь по привычке облизнуть их, и непроизвольно схватилась за собственный локоть. Он, как и в реальной жизни, был синим, истыканным иглами. Прямо сейчас из меня выкачивали кровь. Я чувствовала это даже во сне, запертая внутри собственной плоти где-то в лаборатории Дмитрия.
Тебе плохо не из-за таблеток. Ты, твою мать, помираешь прямо в эту минуту! Выбирайся отсюда. Любой ценой!
– Идем, – сказала Сара, схватив меня за волосы и подняв. – Не знаю, сколько времени это еще займет, так что пока это место – твой новый дом, привыкай. Хочу провести тебе экскурсию. Хочу, чтобы ты видела, что натворила.
Мы быстро двигались по коридору, затем – по лестнице вниз. Я запиналась и несколько раз падала, так быстро Сара тащила меня, не давая ни секунды на промедление. Она выволокла меня в зал, чуть более просторный и уютный. Накачанные лекарствами, туда-сюда шныряли вялые пациенты. Некоторые пускали слюни прямо в ковер, а некоторые разгуливали без трусов или играли в бинго. В каждом углу стояло по охраннику: они поглаживали электрошокеры за поясами, будто им не терпелось пустить их в ход.
Сара вывела меня в центр, будто намереваясь представить собравшимся, и развернула в сторону девушки, подметающей полы. Она остервенело мыла один и тот же участок коридора, не останавливаясь, – зацикленная компульсия. Я узнала русое каре, нерасчесанное и небрежное. Она даже не обернулась, бормоча под нос одно и то же:
– Натаниэль, Натаниэль… Мой братик Натаниэль! Когда же он меня навестит? Натаниэль…
Флейта? Флейта!
– А теперь посмотри сюда, – Сара усмехнулась и, схватив меня за подбородок, насильно отвернула в другую сторону. – Сильная, несокрушимая… Мужественная в самом прекрасном смысле этого слова, какой только можно применить к женщине. Из-за тебя она стала никем.
Барби сидела на самом дальнем диване, подогнув колени, и по лицу была размазана подводка. Она неотрывно пялилась в одну точку, укутанная в смирительную рубашку. Мэгги кормила ее с ложечки, и та лишь хлопала ртом, проглатывая пищу, даже не жуя.
Я почувствовала раскаяние, сдавившее горло, и тогда Сара повернула меня чуть левее.
– Мальчик, упрямый, как стадо буйволов, и такой же непокорный. Но не теперь…
Грейс смеялся над коллекцией выложенных в ряд бумажных фишек. Одержимый, осунувшийся. Он разглядывал их, переворачивал, раскидывал и снова собирал.
– А где же твой братик? – промурлыкала Сара и вдруг потрясла перед моим лицом сшитой папкой, которая должна была валяться в мусорном ведре. – Ах да, ты ведь забила его табуреткой в припадке, когда узнала, что родители погибли. Джесс и Ларет остались совсем одни…
Идиотская выдумка! Куда ты спрятала моего брата?!
– Посмотри на своих друзей, Джейми. Посмотри, что Шону пришлось сделать с ними из-за твоего юношеского максимализма. Обычно мы милосердны к пленникам… Мы осуществляем любую их мечту! Но теперь они будут жить так, потому что ты все разрушила. Смотри же, Джейми! Смотри!
Сара обхватила руками мою голову, расцарапывая ногтями щеку, чтобы заставить повернуться обратно к тем измученным лицам, вид которых причинял мне почти осязаемую боль.
Я оттолкнула ее и, крича, заметалась по залу, охваченная ужасом, пока не ударилась лбом о жилистую фигуру, выросшую в проходе.
Голубые глаза. Они когда-нибудь перестают быть такими красивыми?
– Опять разбушевалась? И что теперь с ней делать? – хмыкнул Крис, глядя на Сару, удовлетворенную тем хаосом, в котором я заживо варилась при ней. – Как она скажет нам, где Роуз, если ты лишила ее языка?
Голубые глаза, но гладкие щеки. Не Крис Роуз, а всего лишь его темная часть.