Затем Педжет поднес жезл.
Приняв его, царь поручил ему передать королю Георгу его благодарность за оказанную высокую честь и выразить уверенность, что в недалеком будущем английские и русские войска будут сражаться плечом к плечу против общего врага.
Во время обеда царь провозгласил тост: «Я с удовольствием пью за здоровье его величества короля Георга, моего дорогого двоюродного брата, друга и союзника».
► Сегодня за обедом царь поздравил могилевского губернатора Александра Ивановича Пильца с новым назначением – товарищем министра внутренних дел. Это возбуждает здесь общее недоумение и улыбки, а у менее сдержанных смех – до того не идет оно Пильцу, на которого все смотрят как на пресмыкающегося маркера, лакея или, по меньшей мере, околоточного, да и то не дворцового, довольно независимого, а просто на «кварташку».
► Отдел генерал-квартирмейстера сообщил: «В военной немецкой лаборатории изобретен новый род удушливых газов, действие которых поразительно: они убивают все живое, они невидимы и имеют сильный запах. Говорят, кайзер колеблется дать приказ об их применении».
► Вслед за перегруппировками, которые совершаются по решению совещания 11 февраля, на Юго-Западном фронте останется 579 батальонов, из них в резерве армий и фронта будут 144 батальона; остальные 435 батльонов распределяются на 379 верст, то есть почти по батальону на версту.
► Телеграмма Беляева генералу Янушкевичу: «Ввиду возникших в Хиве осложнений 6-й Оренбургский казачий полк, предназначенный для усиления Хорасанского отряда, направлен по распоряжению командующего войсками в пределы Хивы. Туда же направлены 326-я и 546-я дружины, 23-я батарея и одна запасная Семиреченская сотня. Все войска в пределах Хивы подчиняются командируемому в Хиву генералу Галкину».
► Сегодня начальник штаба отправил председателю Государственной думы Родзянко следующее знаменательное и крайне характерное для себя самого письмо:
«Глубокоуважаемый Михаил Владимирович, я думаю, вы не посетуете на меня, если изложу вам мой взгляд на возможные мероприятия для улучшения нашего положения:
1. Необходимо оградить армию и Россию от лживых донесений. Здесь не место доказывать, как распространенно это явление, как оно выгодно для „лиц“ и как невыгодно для дела. Средство для уничтожения лжи: посещение позиции и боев начальниками всех степеней и их агентами из числа вполне подвижных и добросовестных генералов. Всякая умышленная ложь должна караться беспощадно, о чем следует объявлять в приказах по всем армиям и по всем частям войск.
2. Начальники не должны сидеть в тылу, в 10–20 верстах от позиций, а подвинуться вперед и посещать войска в траншеях и в боях. В решительные моменты начальник должен быть на главнейшем пункте и буквально жертвовать собой. На телефоне должен остаться начальник штаба; телефонная и другая связь имеется и на позициях. Маршал Ояма не имел нужды удаляться от своего телефона, ибо верил донесениям своих подчиненных, да и дела его шли хорошо.
3. Штабы всех наименований надо уменьшить в 3–4 раза. Что вполне возможно, знаю по личному опыту: я был начальником штаба в двух корпусах и в обоих сделал еще большие сокращения. Сократить штабы можно и должно. Но, конечно, оставшиеся чины должны работать интенсивно, а не слоняться по штабу и городу, как сонные мухи.
Ординарцев, личных адъютантов, так называемых „переводчиков“, офицеров „для связи“ и прочих ненужных чинов надо отправить на позиции… Я знаю, что многие начальники будут возражать. Но повторяю, на опыте знаю, что „сократить“ штабы можно. А дело настойчиво этого требует.
4. В связи с сокращением штабов находится и вопрос о сокращении переписки. В коротких словах не расскажешь, какой вред делу наносит это кошмарное явление русской жизни. Достаточно сказать, что оно-то способствует развращению штабов, их громоздкости, их требовательности в вопросах комфорта; оно-то способствует и „лжи“, ибо заменяет дело бумагой.
Надо решительно покончить с этой гидрой. Одна из действительных мер: частные выезды начальников на позиции, в поле.
5. Роскошь и эпикурейство должны быть вырваны с корнем. Если „на войне“ можно вставать в 11 ч утра, есть и пить, как на празднике, и до поздней ночи играть в карты, то это – не война, а разврат. Значит, что у них много свободного времени, много праздного народа, много излишества, много денег и мало настоящего дела.
6. Обозы штабов и частей войск надо сократить в 3–5 раз. Опять по личному опыту знаю, что это возможно (я уменьшил обоз одного из штабов корпусов в 7 раз), а жизнь, дело настойчиво этого требует.
7. Надо заставить всех военных добросовестно заниматься делами войны, а не… спекуляциями, наживами, наградами, выскакиваниями в «дамки» без риска жизнью и даже без серьезного труда.
Тогда не только не понадобятся все новые и новые «наборы» и «реквизиции», сократившие уже площадь посевов на 50 %, но и с фронта можно будет взять много праздного люда для обрабатывания полей, без чего Россия существовать не может.
Я знаю твердо, что армия наша нездорова и что поправить ее легко и скоро».
Как мало согласуется это конфиденциальное письмо с официальной телеграммой от 10 февраля… Таковы внешние условия положения Алексеева и переживаемого нами момента. Но зачем же он так себя поставил, что не в силах совершить всех этих сокрушительных реформ? Ведь надо же понять, что самый факт составления этого письма есть приговор ему самому.
Каждому понятно, что без достаточно большого числа фактов сдержанный начальник штаба не позволил бы себе написать такое письмо официальному лицу; он лучше многих других понимает, какой, в сущности, отходной пахнет от него на всякого, особенно невоенного, вдумчивого человека. Я считаю интересным привести несколько иллюстраций из действительности, чтобы подкрепить обоснованность этого знаменательного документа. Разумеется, я привожу их без всякого выбора, просто те, которые могу почерпнуть из материалов, случайно сейчас лежащих у меня в Бюро. Многое было иллюстрировано уже раньше.
► Из приказа по VIII армии (генерала Брусилова) от 3 апреля 1915 г.: два батальона одного полка, усиленные двумя батальонами других и поддержанные частями общего резерва, вели атаку, а командир полка наблюдал за действиями… Когда дивизия вела бой на фронте четырех верст, ее начальник находился в 8 верстах от места боя, где был и начальник бригады, которому были вверены три полка…
► Из приказа по той же армии от 29 июля 1914 г.: «Мною замечено, что, вопреки положениям, в некоторых частях взято в поход по несколько экипажей. Состав обозов точно установлен положением о них и положением о пособиях в военное время, и я не допускаю в составе обозов ни одной лишней повозки, ни одного лишнего экипажа».
Из приказа по III армии от 21 сентября 1914 г.: «Мной замечено, что многие младшие чины армии, не только офицерского звания, но даже и нижние чины, нестроевые, обозные, фельдшера, которым по положению не положено ни упряжных лошадей, ни экипажей, обзавелись разного рода выездами. Выезды эти загромождают не только обозы 2-го разряда, но много их движется и в обозе 1-го разряда».
Из приказа по I армии (генерала Ренненкампфа) от 22 сентября
1914 г.: «Несмотря на мое категорическое требование не иметь в обозах разных бричек и повозок, захваченных в Германии, таковых (в 26-й пехотной дивизии. – М. Л.) было очень много. Три такие повозки, в том числе и повозка командира 103-й пехотной Петрозаводского полка полковника Алексеева, были, по моему распоряжению, уничтожены».
Из приказа по III армии от 4 декабря 1914 г.: «Опять встречаю в обозах 1-го разряда экипажи, подчас роскошные и запряженные прекрасными лошадьми. На вопрос: „Чей экипаж?“ – получается обыкновенно ответ: „Батарейного командира“. Полагаю, что если и признается возможным в военное время командирам батарей возить с собой выездные коляски, хотя я не знаю случая на войне, когда дельный командир батареи может сесть в эту коляску, то я категорически запрещаю возить подобные экипажи ближе обозов 2-го разряда и требую строго взыскивать с виновных в неисполнении этого требования».
► В своем письме Алексеев не указал многих острых и хронических болезней нашего военного организма, но одну из них, я думаю, он просто забыл подчеркнуть, а она имеет тесную связь со всеми им указанными, – боязнь начальников принять на себя ответственность за собственное распоряжение. Этой болезнью армия страдала всегда наряду со всей чиновничьей Россией, она уже давно стала природно-хронической, принимая острую форму во время каждой войны. Это – результат всего нашего строя, это – так сказать, отрыжка тех традиций, которые формулируются окриком «не рассуждать!» и системой всякую неудачу свалить на подчиненного, а все хорошее приписать себе. Русский чиновник и русский военачальник воспитаны в одной обстановке, в одном направлении. Боязнь принять на себя что бы то ни было и желание свалить все на подчиненного или на высшего привиты им с детства, с подпоручичьего чина.
Вот любопытная иллюстрация из приказа по IV армии от 2 мая 1915 г.: «Я уже неоднократно предъявлял требования, чтобы командиры корпусов во время операций, при необходимости согласования действий с соседними корпусами, не обращались непосредственно ко мне, а предварительно сносились друг с другом и только при выяснившейся невозможности решить вопрос по взаимному соглашению обращались к моему посредничеству. Тем не менее ко мне часто продолжают поступать телеграфные обращения такого рода, которые при нормальных условиях управления не должны вовсе иметь места. Напоминаю, что такие обращения не только свидетельствуют о неналаженности взаимной связи корпусов, но, кроме того, замедляют разрешение возбужденных вопросов, обременяют меня и штаб армии, притом обыкновенно в самое горячее время, излишней перепиской и, наконец, совершенно не способствуют развитию взаимной поддержки между корпусами по собственному почину командиров корпусов, что является необходимым условием успешного ведения современной войны».