«В армию прибыли новые быстроходные аэропланы, по фигуре весьма похожие на немецкие, без всяких отличительных знаков. Принимая во внимание, что при таких условиях отличить наш аэроплан от немецкого невозможно, строжайше воспрещаю, под страхом немедленного расстрела, какую бы то ни было стрельбу по аэропланам. Всех виновных в стрельбе по аэропланам, не обращая внимания на его звание, прикажу расстреливать на месте преступления, при невозможности же выяснить, кто первый открыл огонь, – расстрелять всю команду. Приказ этот прочесть и объявить буквально всем чинам армии. В целях собственного скрытия от взоров с неприятельских аэропланов следует при появлении аэроплана прижиматься к лесу, прятаться в дома, при движении – останавливаться, ложиться на землю; при необходимости ставить палатки – располагать таковые во дворах, в садах, в лесу; орудия, пулеметы, зарядные ящики, повозки – маскировать, закрывая их сверху ветвями» (17 сентября 1914 г.)… Пожалуй, одного этого приказа достаточно, чтобы французы расстреляли самого такого командующего армией в момент его подписания. Разве это не государственная измена?
Конец приказа был подсказан уже опытом, стоившим всей нашей армии многих тысяч жертв. Ни в уставе полевой службы, нигде подобных указаний в мирное время дано не было – Генеральный штаб не удосужился, его отдел обучения войск продолжал рисовать биваки в мерочку схемами, которые были уместны разве только в Турецкую кампанию.
«Еще в начале войны указывал, – читаем в приказе Брусилова но VIII армии от 29 мая 1915 г., – как надо располагаться на отдых, чтобы не быть замеченными воздушными разведчиками.
Между тем по-прежнему войсковые части, и в особенности парки и обозы, продолжают становиться, строго придерживаясь уставных форм, квадратиками, без всякого применения к местности. Требую со смыслом располагаться на биваке, укрывая повозки под деревья, заборы или строения, а в случае невозможности маскируя отдельные повозки ветвями, охапками сена и т. п. Коновязи разбивать по опушкам или внутри рощ, людей располагать по дворам или палатками, но рассредоточенно, преимущественно в лесках. При совершении маршей пехота должна, завидя аэроплан, немедленно сворачивать на обочины, останавливаться и даже ложиться, пока не пролетит аэроплан, – словом, всячески стараться затруднять разведку летчикам противника… Надо придерживаться устава не как слепой стены; начальникам вдумчиво относиться к своим обязанностям и, учитывая новый народившийся фактор – воздушную разведку, – приложить все старания, чтобы затруднить таковую».
А этот «новый фактор» народился уж совсем въявь еще за пять лет до войны, и наши военные агенты неоднократно предостерегали Генеральный штаб о том, что будет сыпаться на голову войск, кроме снега и дождя. Но разве наш Генеральный штаб может так спешить? Разве спешка соответствовала бы его достоинству и престижу? После того было сделано несколько изданий полевого устава, и ни в одном он не обмолвился ни звуком. И это не государственная измена?
Спустя два месяца войны, за которые мы потеряли более 400 000 нижних чинов, войска сами поняли наконец то, о чем опять-таки в мирное время наши военные агенты доносили на Дворцовую площадь, а именно – процитирую лучше приказ по Северо-Западному фронту от 23 сентября 1914 г.:
«Из наблюдений за работой немецких аэропланов во время боев в Восточной Пруссии выяснилось, что немцы широко пользуются ими при определении дистанций для артиллерийского огня и корректирования его…»
Вот когда мы узнавали методы борьбы противника, вырабатываемые им задолго в мирное время…
Приведу другой приказ главнокомандующего Северо-Западным фронтом:
«В последнее время все чаще и чаще раздаются жалобы войсковых начальников на недостаточную продуктивность работы летчиков даже в решительные периоды операций. Ссылка в данном случае летчиков на устарелость систем наших аппаратов, неблагоприятные атмосферические условия и пр. не могут иметь места уже по одному тому, что на войне не время критиковать и заниматься разработкой проектов лучших аппаратов, и усилия всех чинов армии должны быть направлены к наиболее продуктивному использованию существующих аппаратов. Что ссылка на устарелость аппаратов не всегда справедлива, явствует хотя бы из того обстоятельства, что, в то время как крепостной авиационный отряд производит блестящие рекогносцировки на изношенных „фарманах“, рядом стоящие с ними корпусные авиационные отряды не могут вылететь даже на „ньюпорах“… Главнейшей же причиной малой продуктивности работы летчиков я считаю недостаточное сознание важности воздушных разведок для разработки и ведения современных операций, отсутствие должного военного распорядка в авиационных отрядах, а также и не всегда ясное понимание войсками того, что может дать воздушная разведка и что можно потребовать от нее при не вполне благоприятных атмосферических условиях» (13 декабря 1914 г.).
► Сегодня Алексеев передал при мне Пустовойтенко отчет о закрытом заседании Государственной думы.
► В совещании содокладчиков Государственной думы рассматривался вопрос о постройке укрепленных позиций в тылу армии. Депутат Шульгин подал председателю особого совещания для обсуждения и объединения мероприятий по обороне государства записку о том, что наши тыловые укрепления слабее неприятельских, особенно на Юго-Западном фронте; что уроки 1915 г. не использованы до конца и что при неизбежном отступлении неминуем взрыв общественного негодования. Поэтому он находит, что надо: 1) заверить общество, что это не так, тогда оно успокоится и встретит возможное отступление спокойно, 2) урегулировать вопрос о беженцах, согласовав действия главнокомандующих и Совета министров; нужна целесообразная колонизация, направленная в район, где она желательна, 3) теперь же позаботиться о хлебе. Беляев сообщил все это начальнику штаба и просил его высказать свои мысли для доклада членам комиссии содокладчиков.
► Генерал для поручений Искрицкий назначен начальником штаба 9-го корпуса, к Абраму Драгомирову.
► Сегодня начальник штаба послал главнокомандующим фронтами следующее письмо, являющееся перефразом письма к Родзянко от 16 февраля:
«Время от времени председатель Государственной думы препровождает мне письма и записки от своих корреспондентов из армии, частью от лиц гражданских, но в большинстве от военных, о наших „больных местах“.
Хорошо известны нам всем недостатки эти, но настойчивое напоминание о них не только председателю Думы, но и высшим начальникам в армиях, чинами весьма различного служебного положения, начиная от молодых офицеров до занимающих высокие должности, указывает, что с течением войны больные места не только не излечиваются, не уменьшаются, но приобретают острую форму.
Особенно болезненно говорят о „ложных“ преувеличенных донесениях. Называют по фамилиям начальников высокого положения, которые свое благополучие и воинскую славу строят на неверности донесений, не отдавая, по-видимому, отчета, какой вред приносят они старшему, давая ему неверный отчет об обстановке и событиях.
Не менее обильны и настойчивы указания, излагаемые с чувством глубокого сожаления, чаще обиды, что старшие начальники и штабы управляют войсками издалека, исключительно при посредстве телефонов, что войска совершенно не видят иногда своих начальников, что позиции указываются только но карте, иногда абсурдно, но в большинстве случаев штаб не дозволяет изменить своего решения по донесению или просьбе младшего. Так как указания на этот недостаток рассыпаны в приказах главнокомандующих и командующих армиями, можно сказать, что они являются слишком общими, прочно укоренившимися. В одном из приказов назначен даже обязательный срок посещения окопов начальниками и тем выражено энергичное побуждение в отношении этих лиц.
Жалобы на состав штабов, переполнение их часты, настойчивы и в громадном большинстве справедливы.
Что велики обозы, что, сверх положенного по штату обоза, заведено чуть ли не такое же количество сверхштатного – на это также можно найти указания в приказах по фронтам и армиям, но далее „указаний“ пока ничего не сделано и никакой борьбы с этим злом не предпринято.
Препровождаю одно из таких писем, полученных на этот раз при официальном письме председателя Думы.
Впереди нам предстоит еще большая работа – настойчивостью можно устранить некоторые из недочетов, особенно неблагоприятно влияющих на боевую деятельность войск. Поэтому счел нужным приложить одно из многочисленных писем, имея в виду только интересы дела и пользу службы.
Прошу принять уверение в совершенном моем уважении и искренной преданности. Алексеев».
► 19 февраля Дитерихс запросил Пустовойтенко, не следует ли и речи членов Государственного совета подчинить тому же порядку печатания, который установлен для речей членов Государственной думы. 20 февраля Пустовойтенко запросил об этом генерал-квартирмейстера Генерального штаба Леонтьева. 22-го. Дитерихс телеграфировал опять: «Начальник штаба Киевского округа доносит, что в получаемых петроградских газетах, издающихся на театре военных действий и прошедших предварительную военную цензуру, печатаются речи депутатов в изложении не только телеграфного агентства. Прошу разъяснений, могут ли цензоры допускать соответствующие перепечатки из означенных газет, согласно Временному положению, не подлежащие вторичной цензуре». Тогда же Пустовойтенко ответил по-канцелярски: «Перепечатки из петроградских газет речей депутатов могут быть допущены согласно принятым правилам цензуры относительно подобных перепечаток вообще»… Иначе говоря: потрудитесь решать сами, как знаете… Одновременно он запросил и по этому вопросу мнение Леонтьева.
В тот же день, как раз в момент рассмотрения Думой запроса о цензуре речей депутатов, Беляев сообщил начальнику штаба: «Цензура речей, произносимых в Государственном совете, нежелательна. Цензурные меры относительно речей членов Государственной думы также представлялись необходимыми только в периоде объяснений по декларации правительства. Ввиду этого, в настоящее время, когда Дума перешла к рассмотрению законопроектов, представляется возможным отменить распоряжение печатать отчеты о думских заседаниях только по телеграммам петроградского агентства. Сообщаю на случай, если ваше высокопревосходительство признаете возможным сделать соответствующее распоряжение военно-цензурным установлениям театра войны». 23-го Пустовойтенко ответил Дитерихсу и передал приведенную телеграмму Беляева.