В промежуток между отъездом Базарова и отъездом нашей миссии из Берлина туда заезжал наш копенгагенский военный агент Потоцкий, но через три дня уехал к себе, увидев, что при возбужденном состоянии германских военных властей о военной агентуре в Берлине не могло уже быть и речи.
Наш германский посол Свербеев был вызван в Петербург и вернулся в Берлин только 17 июля ст. стиля. На время отъезда неумного посла за него оставался умный советник посольства Броневский. До последнего момента наша дипломатическая миссия не знала, будет ли объявлена война. Вильгельм ждал, что после возвращения Свербеева вернется и состоящий при нем генерал-майор Татищев, который, уехав на Пасху в Петербург, так, однако, и не возвращался. А Вильгельм все надеялся, что Татищев вот-вот привезет ему письмо от Николая II и все обойдется благополучно. 20 июля Голомбиевский был арестован при выходе из нашего посольства с секретарем генерального консула Субботиным, когда они садились в экипаж. К ним вскочил агент полиции, одиннадцать лет следивший за Голомбиевским, но теперь сделавший вид, что не знает его. Голомбиевский очень боялся, что ему будет плохо, если у него спросят паспорт, где было прописано его служебное положение, или начнут обыскивать: в боковом кармане пиджака у него лежали три последние шифрованные телеграммы из Главного управления Генерального штаба. Однако он успел передать их Субботину, сделав вид, что предлагает тому папиросу из портсигара, лежавшего в том же кармане. Просидев под арестом полтора часа, он был освобожден, и, не желая возвращаться к себе, где мог подвергнуться вторичному аресту, Голомбиевский поехал к Субботину и там переночевал. Поехав к себе на квартиру, он мог быть оскорблен толпой, которая уже неистовствовала по адресу русских, избив некоторых, даже покушаясь ударить маленького сына княгини Белосельской-Белозерской, ехавшей с ним в открытом автомобиле; она прикрыла голову мальчика руками, прижала его к дну экипажа и приняла удар палкой на свои руки, сильно потом почерневшие. Свербеев ехал в своем официальном автомобиле и тоже был оскорблен. Он остановил экипаж и стал кричать на полицейских, но те, слушая, только слегка улыбались.
21-го Голомбиевский со всей нашей дипломатической миссией в посольском поезде выехал на Данию. Свербеев вел себя на вокзале просто бабой, растерялся, нервничал, чуть не плакал. Спокоен и настойчив был советник С.Д. Боткин. Все имущество Базарова и Голомбиевского осталось на произвол судьбы, архив агентства удалось вывезти. Устроенная Голомбиевским семья Базарова (жена, сестра, трое детей и гувернантка) уехала немного раньше, не желая быть в посольском поезде, чтобы не подвергнуться неприятности. Голомбиевский, как частное лицо, спросил раньше у начальника станции Берлин, можно ли ехать спокойно? «Сегодня, в субботу (19 июля) и завтра, в воскресенье, совершенно свободно, а за понедельник я уже не ручаюсь». Но благополучно семья Базарова доехала только до Вержболова, а оттуда их вернули, посадив в товарный поезд и провезя в Данию через всю Германию. Ехали все уже стоя, запертые на несколько дней в вагонах и конюшнях, поневоле ходили под себя, спали друг на друге, словом, испытали все то, что и другие русские; хорошо еще, что немцы не знали, что это – семья нашего военного агента, а то просто задержали бы ее на все время войны.
Базаров, с детства хорошо и глубоко знакомый с Германией[68], говорит, что никогда не мог себе представить, чтобы немцы могли быть так грубы и изуверны.
Что касается вообще его деятельности в Берлине до войны, то Голомбиевский утверждает, что Базаров работал много и энергично и его никоим образом нельзя обвинять в той бездеятельности, которой он отличается теперь здесь поневоле. Жалованья он получал 12 000 р., чего при необходимых расходах на представительство всегда, конечно, не хватало. Ежемесячно надо было давать обеды всем военным агентам, принимать членов дипломатического корпуса, везде бывать и т. д. Немцы очень крепко забронировали свое дело от чужого глаза, и получить что-нибудь секретное было вообще всегда очень нелегко; австрийцы же, наоборот, часто приезжали в Берлин с предложениями; немецкие предложения все на счету. Официально в штабах и канцеляриях давали сведений очень мало и, уж раз сказав «нельзя», решение это не изменяли. Наш Генеральный штаб сам виноват в своей неподготовленности – он систематически игнорировал многие весьма важные сообщения военных агентов вообще, в частности – Базарова. Несмотря на то что, по инструкции, военным агентам запрещено иметь дело со шпионами, Генеральный штаб всегда требовал именно этих сношений, совершенно не считаясь с положением военного агента. Сплошь и рядом приходилось направлять шпионов в пограничные пункты, устраивая там конспиративные свидания их с нашими офицерами разведывательных отделений штабов пограничных военных округов, давая денег на дорогу и пр.
► Генерал Владимир Константинович Фельдт «очень надоедает» начальнику штаба и Пустовойтенко со своими проволочными сетями, которые делаются на Оршинском заводе; уже несколько раз ему были даны пособия. Курьезный генерал с торчащими усами в стрелочку.
► Со времени введения в нашем собрании новых правил Сергей Михайлович уже не подает никому руки, и они с Алексеевым секундами стоят друг против друга, вызывая у нас улыбки. В кружку великий князь внес 500 р.
► 12 февраля Поклевский телеграфировал министру иностранных дел из Бухареста: «Считаю долгом дословно сообщить вашему высокопревосходительству заявление, сделанное мне ответственным членом здешнего правительства, который просил меня не упоминать его имени. Это лицо выразило сожаление о том, что надежда румынских руководящих сфер на объединение здесь с приездом сюда полковника Татаринова всех наших агентов не вполне оправдалась. Именно, на днях Веселкин посетил двух румынских генералов и нескольких румынских министров и, находясь в повышенном (просто – в обычном нетрезвом. – М. Л.) настроении, заявил им, что я, как поляк и католик, не пользуюсь никаким доверием в России, а что он сам является личным другом государя императора. Сообщив затем некоторые несуразные вещи о своем происхождении[69], он переходил на политические темы и, между прочим, спрашивал, что сделает румынское правительство в случае вступления русских войск в Добруджу, высказывая при этом уверенность, что при такой обстановке румынам не останется другого исхода, как немедленно к нам присоединиться. Со своей стороны позволяю себе заметить, что, не говоря уже о непатриотичности и даже преступности попытки Веселкина подорвать престиж русского представителя в Румынии в столь трудный и ответственный момент, как чисто болезненное желание Веселкина вмешиваться в дела, вовсе его не касающиеся и которых он зачастую вовсе не понимает, так и довольно частые его личные более или менее дикие выходки заставляют меня серьезно сомневаться в нормальности общего его состояния». Сазонов передал эту телеграмму сюда. Начальник штаба доложил ее царю и 18 февраля телеграфировал Веселкину в Рени, где тот постоянно пребывает: «Ввиду постановки вопроса соглашения с румынами на деловую почву государь император повелел вам в последующем не посещать румынских министров, командиров корпусов и других высших офицеров, не вести с ними переговоров о необходимости соглашения и избегать разговоров о каких-либо ваших особых полномочиях, дабы этим не затруднять работу лиц, на коих официально она возложена». Сегодня начальником штаба получено письмо Сазонова от 25 февраля с сообщением, что деятельность «начальника экспедиции особого назначения Веселкина вызвала ряд прискорбных недоразумений и нареканий с разных сторон. Русский посланник просит его от имени румынского правительства об устранении вмешательства Веселкина или отозвании его». Об этом Сазоновым доложено и царю. Алексеев ответил министру, что телеграфировал Веселкину уже 18 февраля.
Откопав эти документы, стал копаться дальше, уже в прошлом наших румынских отношений за эту войну.
Оказывается, первый наш тайный договор с Румынией в лице Братиано подписан 20 октября 1914 г.; в силу его, как можно судить из данных дела, мы обещали ей Трансильванию, прося сами лишь «румынского благожелательного нейтралитета», и прежде всего прекращения пропуска военных материалов для Турции и облегчения получения их для Сербии.
У Веселкина с Поклевским давно идут нелады. Вот письмо царя Сазонову от 25 января 1915 г.:
«Сергей Дмитриевич! Сегодня мне представлялся флигель-адъютант Веселкин, который доложил мне весьма прискорбные подробности о деятельности посланника в Румынии Поклевского-Козелла. Они оба товарищи по Лицею, и поэтому о предвзятости или о пристрастии не может быть и речи. Из всего сказанного мне для меня совершенно очевидно, что при настоящих условиях военного времени Поклевский не может быть долее терпим на занимаемом им месте. Я нахожу необходимым, чтобы он был немедленно отозван.
На его место мог быть временно командирован Шебеко, если вы находите, что пост посланника не должен теперь оставаться вакантным.
Верховный главнокомандующий настаивает, с своей стороны, на отозвании Поклевского, считая его деятельность в Румынии вредной России. Уверен, что вы исполните мою волю тотчас же. Николай».
31 января английский посол в Петрограде вступился за Поклевского и просил именем Э. Грея не устранять его.
Телеграмма Веселкина начальнику Главного морского штаба от 30 ноября 1915 г.:
«Доношу: когда Гусей[70] был в Бухаресте, его вызвал к себе по телефону Братиано. Гусей был принят немедленно. Братиано сказал ему следующее:
„Поручаю вам важную задачу – передать Веселкину, но не от моего имени, что совершенно невозможно, ввиду моего положения, а как верный слух из правительственных источников, чтобы русские не верили возможности перехода Румынии на сторону австро-германцев, как утверждает оппозиция в лице Филипеско и Таке-Ионеско, равно как неверно утверждает подпоручик Стурдза, находящийся, как нам известно, в Рени. Все мои симпатии лежат на стороне Четверного согласия, и настанет, надеюсь, скоро время, когда Румыния перейдет на сторону союзников; но мы еще не готовы в военном отношении и боимся участи Сербии. Умоляю русских не делать неосторожного шага – прохода русских войск через нашу страну без нашего согласия, ибо в таком случае мне придется подать в отставку, а король призовет Майореско или Карпа, но не Филипеско или Таке-Ионеско. Единственная сильная и дисциплинированная партия – это партия либеральная, и король должен с нею считаться. Быть может, при министерстве Майореско, несмотря на военное положение, вследствие настроения большинства армии произойдет нечто вроде революции, но это только ослабит страну и войска. Я бы очень желал, чтобы господин Веселкин довел обо всем этом до сведения высоких сфер. Я не говорю об этом господину Шкловскому, так как знаю, что его влияние в этих сферах ничтожное. Повторяю, что, пока я у власти, Румыния никогда против России, Франции и Италии не пойдет, а, напротив, пойдет с ними, когда будет готова и когда наступит подходящий момент.