Интересно отметить, что уже в разгаре нынешней войны (приблизительно в начале 1915 г.) у полковника Мясоедова произошла, по-видимому, размолвка с Сухомлиновым. Он прислал в Киев В.Н. Бутовичу предложение купить у него документы, компрометирующие Сухомлинова. Тот оставил это письмо без ответа. Вскоре получилось второе письмо, в котором указывалась и определенная цена за документы – 10 000 р. И на это письмо Бутович не дал ответа и оба письма препроводил в подлинниках полтавскому предводителю дворянства М.И. Герценвицу, у которого хранятся все документы но бракоразводному делу Бутовича.
Итак, суд истории наступает… Правда, пока суд современников, и только над Сухомлиновым, но это – первая ступень в общий суд истории над всеми его сподвижниками. Сухомлинов не должен стать козлом отпущения; очень близоруко раздувание ненависти только против него, оправдываемое разве только чисто цензурными условиями, в которые поставлена современная печать. Сухомлинов – это знамя, это – хоругвь плеяды лиц, большой группы предателей родины, государственных маклаков, шарлатанов, людей, не имеющих ничего святого в своей общественной и политической деятельности. Он не хуже и не лучше трех-четырех сотен сановников всякого ранга, он только первым попался на зуб общественной справедливости и чести… Хочется верить, что Немезида постигнет всех их, кого при жизни, кого в гробу, но… но создадим ли мы такой строй, при котором станут немыслимы такие люди как массовое явление? – вот вопрос, неотступно преследующий каждого русского.
► Сегодня министр внутренних дел Штюрмер циркулярно шифром телеграфировал губернаторам: «Прошу не пропускать в газетах статей о Хвостове, Белецком, Сухомлинове, Ржевском». Начальник штаба Минского военного округа запросил Алексеева, принять ли это к исполнению. Алексеев запросил Штюрмера, устанавливает ли он новый порядок своих сношений с военной цензурой или будет придерживаться уже установленного, то есть сообщения всего в Ставку, а отсюда уже дальше? Вследствие письма председателя Совета министров от 6 марта сделано было исключение из этого порядка только для главного начальника Петроградского военного округа, которому представлено право принимать необходимые по военной цензуре меры вслед за сношением с министром внутренних дел, не ожидая приказаний по команде.
9-е, среда
Доклады царю обставляются все большей тайной: приказано никого не допускать входить в соседнюю комнату, а Ассановичу, Пиковскому, Корсуну и Кудрявцеву – уходить в другое место и дверь из журнальной комнаты запирать на ключ.
► Сегодня Эверт прислал запись своего разговора по Юзу с Рагозой. Он очень длинен, как и все аппаратные разговоры, но суть такова: Плешков действует неудачно, идет в атаку без достаточной подготовки артиллерией, зря уничтожает войска, утомляет их постоянными ненужными передвижениями, не пускает в дело массу, хотя и имеет ее; он сам и его помощники делают что могут, но способностей военачальников лишены; Рагоза, как и Эверт, со всем этим согласен. Указано также, что до боев генералов мало знали, менять их теперь – значит окончательно расстроить управление в ответственный момент. Рагоза предлагал приостановить весь маневр группы Плешкова, экстренно сосредоточить к вечеру 9 марта войска в другом месте и ударить на немцев неожиданно; Эверт отверг это в идее, сказав, что не любит бросать начатое, но что, впрочем, вообще предоставляет Рагозе распорядиться, так как на нем лежит ответственность за операцию, порученную II армии; Рагоза не настаивал; он еще просил Эверта принять меры для более удобной и скорой эвакуации раненых и доставки снарядов, находя, что и та и другая идут неудовлетворительно.
В общем, дело неважно. У 5-го армейского корпуса успех, и царь приказал благодарить его за мужество, стойкость и геройство. Потери в эти дни большие.
► Голомбиевский помнит Алексеева еще подполковником в должности заведующего мобилизационным отделом военно-ученого комитета Главного штаба. Дело было серьезное и весьма секретное. У Алексеева, очень не любившего «штатов», был всего один писарь Завьялов, но он сам все делал и писал, а Завьялов мог прирабатывать у нотариуса Андреева, получая от штаба 120 р. в год наградных, и благословлял своего начальника. Алексеев никогда ни с кем особенно не дружил, но со всеми был в добрых отношениях. Каким он был тогда, таков он и теперь, – никакой перемены, та же простота. Другое дело Кондзеровский, – тот при производстве в генералы сразу надулся и постепенно надувается все больше. Надулся и Мышлаевский, когда получил повышение после должности дежурного генерала Главного штаба.
► Ассанович телеграфировал Мочульскому для Владиславлева, что расходы «Нордзюда» в Бухаресте на информацию (газет) за январь и февраль не утверждены Пустовойтенко, так как составляют сумму, не соответствующую качеству сведений, хотя по количеству и обильных. «Сообщите ему распоряжение прекратить дальнейшие расходы на информацию, пока не рассчитается со старыми долгами. Варшава нам не нужна, так как дает сведения, ничего не стоящие. Завтра высылаю для Бухареста аванс на 2 месяца, всего 2500, и ранее 1 мая он больше рассчитывать не может».
► Жилинский сообщил Алексееву, что в союзном военном совете обсуждалось отозвание французских и английских войск из Салоник; он был против, потому что сейчас их все равно перевозить нельзя, так как суда заняты перевозкой пяти английских дивизий из Египта; вскоре он подымет опять этот вопрос, чтобы, наоборот, когда начнется наше общее наступление, ударить на немцев на Балканах, – если, конечно, Алексеев не даст никаких других указаний.
► Сегодня и эти дни телеграммы из II и V армий приходят очень часто, иногда по несколько в час.
После жалоб Эверта на состав начальников Алексеев довольно ядовито советовал ему самому принять более деятельное участие в руководстве ходом операции во II армии.
С 5 по 8 марта включительно группа Плешкова потеряла около 30 000 человек! Безответственные, ненаказуемые преступники!
10-е, четверг
Расследование по делу лифляндских дворян Брюммера и Вульфа, обратившихся с жалобой к своему компатриоту Фредериксу, царь поручил Кауфману-Туркестанскому.
► Во время доклада царю Алексеев послал Эверту телеграмму: «Государь император предоставляет вам развивать операцию, сообразуясь с вашими предположениями». Таким образом, увертливый Эверт взят в ножницы, и, как ни старался возложить всю ответственность безумной операции на Рагозу и других, все-таки ему от нее не отвертеться…
► А предположения Эверта теперь уже не те, какими были раньше, когда началась война. Он, как и все, был уверен, что она кончится очень скоро. Трехмесячные испытания все еще не спустили его тогда на землю, и 30 октября 1914 г. Эверт выпустил следующий приказ:
«Войска IV армии! Вы нанесли поражение австро-венгерским войскам и отбросили их за Сан, после чего августейшим Верховным главнокомандующим призваны были к бою с другим врагом нашим – германцами. После тяжелых переходов с австрийского фронта вы сразу должны были при неблагоприятных местных условиях вступить в бой с превосходными в силах соединенными австро-германскими войсками. Вы выдержали покрывшие вас славой тяжелые двухнедельные Козеницкие бои, вы сломили упрямство противника и преследовали его на протяжении 200 верст почти до укреплений Кракова. Частичную неудачу под Ново-Александрией вы искупили доблестным делом под Грабовом. Теперь вы стоите на пороге земли вражеской. Славные полки вверенной мне армии! Верховный главнокомандующий приказывает вам вступить в пределы Германии и нанести окончательное поражение врагу. Надеясь на помощь Божию и окрыленные предшествующими победами, под сению знамен ваших – свидетелей былых побед дедов ваших над германцами – приступим к выполнению возложенной на нас задачи и честно исполним долг свой перед царем и родиной».
И знаменательнее всего, что Эверт верил в близость окончательного поражения… Точь-в-точь как полковник Самойло, который во время формирования штаба Верховного главнокомандующего из состава управления Генерального штаба говорил отправляемым писарям: «Не сметь брать новые пишущие машины, только зря трепать; на 4–5 месяцев хватит еще и старых»…
И в каждую войну мы вступали, как в непродолжительную военную прогулку, деля эту уверенность с нашими «военными авторитетами». Это, несомненно, результат нашей системы замалчивания перед страной всего, что касается наших вооруженных сил, армии и флота, нашего неглубокого понимания собственной неустроенности, полной неподготовленности и военной неспособности.
► На последний от нас запрос Северный фронт сообщил, что в данное время у него 5 «Илий Муромцев»; с 17 сентября по 22 ноября 1915 г. 6 кораблей совершили 25 разведок с бомбометанием; каждая разведка в среднем продолжалась 2–5 ч; разведки были хорошие, а метание бомб отличное, что удостоверялось фотографиями; с 23 ноября по 20 января 1916 г. не было ни одной разведки из-за плохой погоды (!) и дефектов материальной части, а также и потому, что лучший корабль был отправлен на Юго-Западный фронт; несколько кораблей было выведено из строя поврежденными. 20 января прибыли новые корабли в разобранном виде и, благодаря негодности котлов и других частей, сборка их могла быть закончена только к 13 февраля, и то лишь четырех, но из-за непогоды они еще не разведывали.
► Куропаткин просит отчислить в резерв чинов Северного фронта начальника 108-й пехотной дивизии генерал-лейтенанта Ласского, находя, что на его месте (побережье у Пернова) должен быть более подвижный и молодой начальник, и предлагает взять начальника штаба гренадерского корпуса генерал-майора Хростицкого или Мадритова.
► Операция во II армии идет плохо; все нервничают – Эверт, Рагоза и Плешков, нервят и Балуева; Рагоза на 20-м месяце войны читает Плешкову (командующему 1-м сибирским корпусом) по телеграфу лекции по атаке укрепленных позиций, забывая или, вернее, не понимая, что или надо гнать его вон, или эти лекции должны быть ему давно известны. Это вообще черта нашего управления: с самого начала войны до сих пор в приказах теоретические вопросы обучения и воспитания войск освещаются от