тно, это частное распоряжение местной администрации, коей вместе с сим даются указания. Распоряжения о воспрещении единичных покупок скота для землевладельцев не делалось, а были сделаны распоряжения, воспрещающие скупку скота с коммерческими целями и для вывоза из пределов фронта. По этому вопросу вместе с сим даются разъяснения губернаторам; принимая все меры к возможно большему облегчению для населения нарядов на совершенно необходимые для армий работы, которые прекратить или не производить я не могу в видах обеспечения боевых действий армий, я указал войти с ходатайством о возможно большем развитии и сформировании военно-рабочих инженерных дружин и особых рабочих транспортов, что даст возможность уменьшить повинности населения».
19-е, суббота
Георгий Михайлович едет на Западный фронт благодарить некоторые войска за недавние их усилия; он заедет в 40-ю дивизию,
14-й и 1-й Сибирские и 1-й армейский корпуса, 76-ю дивизию, 5-й армейский и 3-й Сибирский корпуса и 25-ю и 55-ю дивизии.
Распоряжениями Куропаткина при дворе уже недовольны.
► Вчера Беляев просил Алексеева высказаться по вопросу, не надо ли сейчас же дать Хорасанскому отряду на Кавказе новое назначение, ввиду возможных осложнений в Афганистане. Сегодня Алексеев ответил начальнику Генерального штаба так, что тот должен был понять всю неуместность своего вопроса без каких бы то ни было данных для решения его со стороны начальника штаба Верховного главнокомандующего: «Вопрос этот требует разработки. Я не могу взять его на себя, ибо не имею никаких данных для решения, какие силы может выставить возможный противник, что мы имеем ныне в Туркестане, какие наименьшие силы нужно иметь теперь как гарантию для обеспечения сосредоточения, сколько нужно подать и план действий, хотя бы в скромном виде. Разработку надо поручить местному начальству. В случае разрыва с Афганистаном нужно образовать отдельную армию, какого бы она ни была состава, нужно теперь же подготовить формирование этого штаба и назначить надлежащего и знающего начальника штаба армии. Передачу Хорасанского отряда нужно, конечно, отложить, ибо Хоросан будет представлять часть Туркестанского театра военных действий».
Сейчас начальником штаба Туркестанского военного округа состоит генерал Воронец, который, конечно, и не «надлежащий», и не «знающий». Он ездит чуть не ежедневно к пленным, делает им всякие любезности и вообще ведет себя там так, что его давно надо гнать вон.
► Формирование в Одессе сербского отряда идет неладно. Туда направляют пленных хорватов, словенцев и сербов; они не знают, зачем приезжают; узнав, в чем дело, иногда отказываются, и их опять надо направлять в Воронеж к воинскому начальнику. Недавно так попал туда австрийский полковник Коссенович. «Ввиду выяснившегося крайне вредного направления его и еще семи офицеров» 5 марта они были направлены в Воронеж под усиленным конвоем и теперь их направляют в один из отдаленных военных округов.
► Куропаткин запрошен, желает ли он иметь в резерве чинов фронта Артамонова.
► Сегодня Иванову послан рескрипт с фельдъегерем.
► Уезжая отсюда, Шуваев сказал на вокзале Алексееву и Кондзеровскому, что, в согласии с мнением первого, ни один полковник Генерального штаба не будет произведен в генералы, не прокомандовав год полком. На это он испросит высочайшее повеление.
► Чтобы судить, насколько силен хаос в организации нашего командования, приведу пример 29-го армейского корпуса: с сентября 1914 г. по июль 1916 г. через него прошло 19 разных дивизий…
► Дитерихс донес, что 18 марта в Киеве задержана телеграмма за № 2682 из Астрахани в Киев, Владимирская, 16, обществу «Двуглавый орел» следующего содержания: «Подготовлен решительный натиск на верховную власть; молите государя не слагать самодержавия, нельзя отдать России сумасшедшим. Сообщите это в Одессу, Кишинев, Херсон, Аккерман, Житомир, Нежин, Витебск, всем киевским. Получение подтвердите. Тиханович-Савицкий».
► Только сегодня Пустовойтенко запросил Леонтьева о том, как Генеральный штаб думает использовать опыт войны и дать армии дополнения и изменения существующих уставов, и просил сообщить, сделает ли это Генеральный штаб или лучше поручить Ставке. Просто потрясающе!
► Приказание начальника штаба Верховного главнокомандующего:
«До настоящего времени меры борьбы с болтливостью чинов армий, вредящей тайне, решительных результатов не дали. По поступающим из многих источников сведениям, лица, принадлежащие к составу армий или учреждений, не соблюдают должной осторожности и сдержанности, в особенности в разговорах в общественных местах. Многое также свободно передается семьям, а оттуда очень быстро получает широкое распространение.
Замечено, что эта преступная болтливость постепенно приобретает все большую и большую беззастенчивость, требующую применения действительных мер борьбы с этой опасностью.
Это обстоятельство обратило на себя внимание его императорского величества, повелевшего, чтобы начальствующие лица всех степеней прежде всего вновь обратились к патриотическим чувствам вверенных им чинов, напомнив им опасные последствия малейшей в указанном отношении неосторожности и нескромности.
Государь император твердо верит, что путем разъяснений на соответствующих практических примерах можно ярко и убедительно представить весь вред, приносимый военному делу подобного рода болтливостью, и добиться соблюдения должной осторожности как в разговорах, так и в письменных сношениях.
Вместе с тем его императорское величество повелевает виновных в несоблюдении этого основного требования, предъявляемого военными обстоятельствами к каждому истинному слуге царя и родины, подвергать взысканиям со всей строгостью законов, давая широкую огласку как обстоятельствам совершенного преступления, так и наложенным за него взысканиям, с упоминанием, кем именно это преступление было совершено».
► Борьба с болтливостью ведется с самого первого дня войны, но для ее успешности нужны такие меры, которые вообще не в духе немецкой власти, вот почему до настоящего времени все меры «не дали решительных результатов». Как пример укажу на полковника Черепанова; он писал очень много лишнего своей жене и сыну и часто помещал такие сведения о расположении войск и пр., что просто непонятно, как он был смел. Все это было замечено, приказано расследовать, и если не обнаружится злой умысел (дело доходило до условных депеш), то взыскать дисциплинарно с указанием в приказе. Эверт ему и сделал анонимный выговор в приказе от 31 января 1915 г.:
«Один из чинов вверенной мне армии позволил себе в ряде писем своим родным сообщать сведения о войсках, не подлежащие оглашению. Подвергнув виновного в таком легкомысленном отношении к соблюдению военной тайны строгому взысканию (неправда. – М. Л.) и отставив его от производства в следующий чин (получил вскоре же. – М. Л.), подтверждаю к неуклонному исполнению приказы главнокомандующего Юго-Западным фронтом 1914 г. № 34 и 279, которые вновь объявить в приказах по всем частям и учреждениям вверенной мне армии.
Приказываю также всем начальствующим лицам вновь подтвердить и разъяснить своим подчиненным, как офицерам, так и нижним чинам, тот вред, который может быть принесен армии непростительной болтовней как в письмах, так и на словах, о местах расположения, передвижениях и действиях частей войск и высших войсковых соединений, и предупредить подчиненных, что в дальнейшем такие болтуны будут предаваться военному суду за разглашение военных тайн».
24 ноября 1914 г. главнокомандующий Юго-Западным фронтом пробовал взять мягкостью…
«Отмечаю усилившуюся в последнее время несдержанность в разговорах. Так, например, были случаи открытой передачи, даже генералом, в обществе и общественных местах, а также в присутствии людей, неспособных разобраться в услышанном, сведений о задачах армий, о распоряжениях высших начальников, донесений о переменах в составе армий. Обращаясь к высокому чувству патриотизма, носимому в себе всеми русскими людьми в эти великие дни, прошу помнить, что иногда мелкое, неосторожно обнаруженное сведение может послужить во вред делу, что везде могут найтись уши, которым нужна такая неосторожность, и что лучшим средством против них есть отказ раз навсегда от разговоров о ближайших военных событиях в общественных местах и в присутствии лиц, не имеющих прямого отношения к делу, или немедленное оставление армии. В особенности прошу о принятии зависящих от каждого мер к тушению слухов как злонамеренно пускаемых, так и рождающихся от той несдержанности в разговорах. В противном случае слух растет и может принести непоправимый вред делу».
Приказ небывалый, потому что совершенно лишен достодолжного генеральского конца: «Виновные и т. д…» Были приказы и грозные, но, повторяю, болтливость нисколько не устранена. Сплетня лежит в природе русского человека, и притом в двух видах: так сказать, фотографическая и гиперболическая. Первая, исходя от человека, самолично видевшего или слышавшего какой-либо факт, или же от лица, пришедшего к известному заключению от данного факта, начинает нарастать, как только делается достоянием вторых лиц… Дальше она переходит в гиперболическую и на шестом – десятом «очевидце» принимает иногда самые нелепые формы. Каждый ведь вспомнит, что он когда-нибудь слышал от третьих лиц о том, что сам хорошо знал в совершенно другом виде. Мы до такой степени привыкли к тому, что в нашей уродливой жизни все возможно, до такой степени не верим ничему исходящему от официальных источников, до такой степени прониклись уверенностью в их систематической, глубокой лживости, так упорно всегда и во всем ищем худшее, так мало любим свою страну и еще меньше имеем инстанций для апеллирования к правде, что органически не можем наложить на себя узды молчания, боясь, что она затянет нас до полного порабощения свого духа. Благо родины, во время войны – еще и армии, не рисуется нам так ясно, как европейским народам; мы не в силах отказать себе в удовольствии поделиться чем-нибудь, особенно отрицательным, не стесняясь присутствием постороннего лица. С другой стороны, как не поделиться кое-чем с родными, близкими – ведь им все так интересно и все так мало известно… Ведь если не от нас самих, то им больше не от кого узнать правду – она крепко замкнута на прочный русский замок, который сковал публичное и печатное слово…