4. Римский посол Крупенский – Сазонову 3 (16) сентября 1914 г.: «Сегодня навестили меня приехавшие в Рим для согласования румынской политики с политикой итальянской известные вам видные румынские деятели, которые, с ведома Братиано и по поручению Таке Ионеско, Филиппеско и министра финансов Костинеско, просили меня спешно телеграфировать вам, что, если бы Россия согласиаись вернуть Румынии присоединенные в 1878 г. бессарабские уезды, Румыния немедленно объявила бы Австрии войну и послала бы против нее все свои пять корпусов. Развивая свое предложение, названные лица оправдывали его, кроме доводов, почерпнутых в области этики и справедливости, невозможностью для Румынии идти с Россией без столь великодушного восстановления старых границ, так как обида, нанесенная союзной Румынии отторжением упомянутых уездов, все еще жива. Предложение это румыны обусловливали также необходимостью доказать королю, чтобы заставить его решиться на войну с Австрией, неоспоримую выгоду для страны такой сделки».
5. Сербский посланник князь Трубецкой – Сазонову 26 ноября (9 декабря) 1914 г.: «В первый же день моего приезда к Бухарест я имел продолжительное свидание с председателем Совета министров Братиано. Я с полной откровенностью изложил ему все соображения, которые вы не раз высказывали Диаманди в пользу немедленного выступления Румынии. Указав ему, что для наших непосредственных интересов выступление это не представляет уже особой ценности, так как, благодаря Богу, мы не можем пожаловаться на наши дела на австрийском фронте, я добавил, что выступление Румынии представляет для нас серьезный интерес лишь как немедленная помощь Сербии, находящейся в тяжелом положении. Всякая же отсрочка в выступлении Румынии сделала бы последнее для нас безразличным. „Я понимаю, что вам хочется всячески оттянуть решение, чтобы с наименьшими жертвами достигнуть наибольших результатов, – сказал я, – но бывают минуты, когда нельзя, при всем желании, оттягивать решение, и непринятие его равносильно также решению, но самому неудовлетворительному и невыгодному“. Внимательно выслушав меня, Братиано с своей стороны подробно и весьма определенно высказал свою точку зрения. Он очень долго говорил о том, как он ценит новую эру отношений Румынии с Россией и ваше личное отношение к его стране. Если бы война вспыхнула два года тому назад, Румыния была во враждебном России лагере. Этим одним измеряется значение достигнутого с тех пор переворота в отношениях между обоими государствами. Но на этом дело не остановится. Румыния перейдет открыто в лагерь России. Она предоставляет себе только воспользоваться выбором минуты, каковое право мы сами признали за ней. „В этом вопросе я остаюсь румыном и не могу оценивать вещи иначе, как с точки зрения румынских интересов, – сказал Братиано. – Война скоро кончаться не может. Я не могу поставить себя в положение Сербии из-за недостатка припасов. Я должен обеспечить себя в этом отношении, и, если в это время сообщения будут прерваны, мы их восстановим. Помимо того, имея национальные задачи на Балканах, я хочу быть обеспеченным со стороны Болгарии и считаю, что, только когда она скомпрометирует себя действием в нашу пользу, ее можно будет поверить. Я понимаю, что для того могут потребоваться уступки, и после колебаний я решил стать на эту почву. Но, конечно, в этом отношении гораздо существеннее была бы решимость Сербии. К сожалению, до сих пор последняя не выказала достаточного сознания необходимости жертв. С другой стороны, Греция влияет на нее скорей в отрицательном смысле“. На мои новые доводы Братиано ответил, что никто, как он, не ценил в той же мере уважения, которое Россия оказывает столь развитому у румын чувству независимости, но что он предпочитает, чтобы мы подготовили почву в Софии для балканского блока, потому что он слишком мало доверяет тамошним деятелям и опасается их склонности к шантажу. Не решаясь пока ни на какой окончательный шаг, он, очевидно, боится сколько-нибудь скомпрометировать себя в глазах Австрии. В этом отношении он остается себе верен, остается настоящим румыном, высматривающим, как бы побольше наиграть на чужих жертвах и поменьше принести их самому. На этой почве установилась близость взглядов и приемов между Румынией и Италией.
В беседах со мною румынские деятели самых различных партий подчеркивали солидарность своих интересов с политикой Италии.
По их словам, последняя еще менее готова, быть может, к войне, чем Румыния, и еще менее расположена предпринять зимний поход. Вместе с тем согласованные действия обеих держав, когда они в состоянии будут выставить два миллиона штыков, окажут тем большее влияние, чем позднее они выступят. Ту же мысль развивал мне итальянский посланник в Бухаресте господин Фасчиотти, доходивший в своей откровенности до некоторого цинизма. По его словам, чем дальше тянется война, тем слабее в качественном и количественном отношении становятся армии противников. Следовательно, голос Италии и Румынии приобретет тем более значения, чем позднее они положат свои силы на чашу весов. В беседах с Фасчиотти и румынами я старался, насколько мог, поколебать их уверенность в силе столь узких расчетов. При этом я высказал мнение, что они могут быть совершенно опрокинуты, если, например, Австрия в известный момент предложит заключить отдельный мир на условиях, приемлемых для России и Сербии. В этом случае пусть обе нейтральные державы не пеняют на нас, если мы примем в расчет только собственные выгоды, следуя примеру, который они сами подают в настоящее время.
Развивая ту же мысль в разговоре с министром иностранных дел г. Парумбаро, я сказал ему, что для меня непонятно какое-то подчинение румынской политики указаниям из Рима. Мне кажется, что Италия не прочь занять место Австрии на Балканах, а потому боится, как бы Румыния не опередила ее началом действий, ибо тем самым руководящая роль выскользнула бы из рук римского кабинета и он сам принужден был бы последовать за Румынией. Между тем в данном случае интересы Румынии гораздо больше совпадают с нашими, ибо мы хотим независимости и равновесия Балканских государств, а не ищем для себя какой-либо гегемонии.
Парумбаро признался мне, что за самые последние дни политика Италии начала смущать и румын. Им кажется подозрительным назначение князя Бюлова на пост в Рим. Человек его веса и репутации едва ли принял бы подобное назначение, если бы не имел каких-нибудь оснований рассчитывать на успех своей миссии.
Вместе с тем он с непонятным для меня раздражением говорил о Франции. По его словам, Франция все сделала во время триполитанской войны, чтобы вооружить против себя Италию, которая питает к России, наоборот, самые лучшие чувства. Мы должны быть благодарны итальянскому правительству за то, что оно сохранило теперь свой нейтралитет, вместе того чтобы напасть на Францию, что совершенно изменило бы характер войны.
Я возразил на это, что если нейтралитет Италии нам был действительно ценен, то, во всяком случае, для нас выгодно и то обстоятельство, что мы можем чувствовать себя не связанными никаким долгом благодарности по отношению к Италии, которая выбрала линию своего поведения с тем же холодным расчетом, который руководит ею и в настоящее время. Я вижу в этом только лишнее доказательство того, насколько узок подобный расчет, ибо, разрушая старые связи, Италия не закладывает прочных основ симпатий с новыми друзьями. Германская мудрость не шла дальше утилитарных расчетов, – в результате она рискует самой большой опасностью для государства – полным моральным одиночеством.
В заключение я высказал удивление мало доброжелательному отношению моего собеседника к Франции, которой Италия стольким обязана в своем прошлом и с коей у нее должна бы чувствоваться тесная культурная и племенная связь.
Фасчиотти возразил, что если отношения между обеими державами не всегда носят тот искренний и дружественный характер, на который можно рассчитывать, то это не вина Италии. При этом он высказал мне опасение, что в будущем Франция не захочет примириться с мыслью, что Италия может стать могущественной, между тем, по его словам, это должно быть естественным результатом нынешней войны».
6. Поклевский – Сазонову 21 декабря (3 января) 1914/15 г.: «Завтра выезжают в Париж члены здешнего парламента Кантакузен и сын министра финансов Костинеско, а несколько дней тому назад выехали в Рим депутаты Диаманди и Истрати. На этих лиц возложено официальное поручение распространять во Франции и Италии убеждение в скором выступлении Румынии против Австрии; кроме того – воздействовать на общественное мнение Италии с целью скорейшего выхода этого государства из нейтралитета. Миссия эта едва ли имеет серьезное значение, и она скорее является способом дать занятие нескольким особенно горячим сторонникам скорейшего выступления Румынии».
7. Поклевский – Сазонову 18 (31) января 1915 г: «Братиано очень огорчен сделанным вашим высокопревосходительством заявлением Диаманди, который передал его сюда по телеграфу. Братиано заметил, что неделю тому назад вы выразили удовлетворение по поводу данных им объяснений, и он не может себе объяснить выказываемого вами ныне по отношению к нему недоверия. Не скрою от вашего высочества, что у Братиано вырвалась фраза:,que Mr. Sazonow me traite de sous-prefet“. Позволю себе высказать при этом мое глубокое убеждение, что наши понукания и уколы румынскому самолюбию не ускорят активного выступления Румынии и что этого легче всего добиться созданием такой обстановки, при которой оно сделается наиболее вероятным».
8. Сазонов – Поклевскому 14 (27) марта 1915 г.: «Румынский посланник передал Грэю, что румынское правительство решило выступить совместно с Тройственным согласием в начале мая. Мишу просил хранить это соглашение в тайне, уполномочив поделиться им только с российским и французским министрами иностранных дел. Он добавил, что Румыния, не ставя свое решение в зависимость от выступления Италии, все же придает таковому большое значение. О вышеизложенном прошу вас не доверять ни коллегам, ни румынам».