е окопов, облегчали пристрелку по ним. По показанию подпоручика Флоренского (л. 186), фортовые убежища пронизывались бронебойными снарядами, для прикрытия же прислуги на фортах были бетонные козырьки в 2–3 вершка толщиной, покрытые дерном. По показанию поручика Захарова (л. 189), в первой и пятой группе первого участка I отдела землянки были только на 27-й батарее, а остальные батареи укрытия не имели, и люди прятались под мостом через овраг. По показанию капитана Селицкого, позиции (передовые) стали укрепляться лишь за месяц до начала боев, и пехота сидела в окопах собственной постройки, лишенных даже проволочных заграждений (л. 197). По показанию капитана Смирнова, проволочные заграждения были устроены так, что в I отделе их колья свободно ломались немецкими автомобилями, а нижние чины перепрыгивали проволоку (л. 115). Капитан Кумаков показал, что все батареи оборонительной позиции первого участка II отдела расположены были на линии фортов тонкой линией, причем большинство тяжелых батарей примыкали друг к другу. Только три батареи были вчерне окончены, а остальные 5 начаты постройкой 13 июля 1915 г. и достраивались уже прислугой орудий. Форт № 4 кирпичный, бетонированный, батарея № 65 бетонная и батарея № 4 кирпичная. Укрытий для прислуги и боевого комплекта не было других, кроме землянок, покрытых бревнами, и ниш. Снарядные погреба протекали и заливались водой. Прислугу приходилось уводить для прикрытия от огня в овраги. Проволочные заграждения были частью из колючей, частью из обыкновенной проволоки, и колья, забитые на 1–1½ фута, были высоты 4–5 футов, а то и меньше, так что через заграждения свободно можно было шагать. Расположенные впереди артиллерии окопы и редуты были чрезвычайно слабой профили и не связаны ни между собой, ни с тылом ходами сообщений, почему приходилось к ним перебегать по совершенно открытому месту; взаимная поддержка окопов была крайне слаба. В неснесенных постройках перед участками до последнего времени жили обитатели (л. 128). По показанию подполковника Биршерта, в пехотных окопах пулеметов было мало или совсем не было, несмотря на горький опыт Козлово-Рудзских позиций. По показанию полковника Макарова, батареи фортовой оборонительной линии были построены наскоро, исключительно артиллеристами, и только покрытие и обшивка их досками производилась инженерным ведомством. Все батареи были слабой профили и заплывались в дождливое время грязью и водой. Форты были ниже всякой критики: казармы, убежища и капониры из кирпича, брустверы во многих местах обвалились и сползли вниз, во рвах железные решетки, затрудняющие их обстрел; контрэскарповые стенки выпучены. Большинство батарей имели малый обстрел впереди лежащей местности, так как расположенный в 1700 саженях перед фронтом лес затруднял целеуказания (л. 168). По показанию поручика Лукина, в головном капонире форта № 4 от ветхости постройки кирпич сам вываливался из потолка. Вследствие оползней земли с валов из 6 орудий капонира могли стрелять только два, да и то после того, как своими же снарядами разбита была бы решетка перед амбразурами. В таком же виде были и горжевые капониры. Проволочные заграждения были редки и так узки, что через них люди шагали свободно, колья в них шатались. Козырьки на форту были так низки, что из-под них нельзя было стрелять, а бетонные доски на них были поломаны и треснуты во многих местах (л. 172). Аналогичные показания дал штабс-капитан Минкевич относительно оборудования укреплений в районе форта № 5 (л. 176). По показаниям ряда свидетелей, связь телефонная была только воздушная, которая во время боя постоянно прерывалась, а подземной связи не было, хотя кабеля для сего было значительное количество. Вследствие слабости передовых и сторожевых позиций они были быстро очищены, и тогда артиллеристы, лишившись своих наблюдательных пунктов, остались без глаз. Наконец, освещение впереди лежащей местности по ночам было слабо. Эти обстоятельства имели последствием полную неосведомленность частных начальников о том, что кругом их происходило, а неосведомленность, в свою очередь, влекла за собою неоднократные случаи стрельбы по своим, подобные вышеописанному обстрелу форта № 3 с батарей II отдела. О таких саморасстрелах показывает генерал-майор Верховский (II отдел обстрелял отходивших со сторожевых позиций пограничников), прапорщик Богос (какая-то дружина 26 июля у Тылкилишек стреляла по пограничникам днем, а накануне ночью те же пограничные части обстреляны были дружинниками в спину; 25 июля 508-я дружина обстреляна была перекрестным огнем немцев и 490-й дружиной), штабс-капитан Ласский (атака утром 3 августа форт № 3 ополченцами, в результате которой оказалось, что форт занят не немцами, а своими). Отсутствием телефонной связи объясняется, между прочим, приказание генерала-лейтенанта Цыцовича отступать за Неман, когда II отдел еще не был обойден и даже атакован с фронта, форты № 3 и 1 еще не были заняты немцами, а на центральной ограде работала артиллерия и находились батальоны его же дивизии, еще не принимавшие участия в бою (показания генерал-майора Кренке, полковника Федченко, штабс-капитанов Минкевича, Гольского и Ласского и других). Как видно из показаний свидетелей, комендант крепости генерал от кавалерии Григорьев знал о недостатках как артиллерийской обороны, так и инженерного оборудования крепости из донесений и докладов начальствующих лиц и при личном объезде крепостных позиций за несколько недель до приближения немцев к крепости (показания полковника Федченко, подпоручика Лукина, генерал-майора Бурковского) и тем не менее не принял должных мер к устранению этих недостатков, леса разрешил рубить лишь перед самым появлением немцев у крепости, лучшую артиллерию крепости (скорострельную) держал без дела на Зеленой Горе и только 29 июля часть ее разрешил поставить на усиление I отделу. Ко всему этому надо добавить, что, по показанию начальника штаба крепости генерала Бурковского, комендант крепости всю оборону крепости вел единолично, и всякая попытка как свидетеля, так и прочих начальников крепостных управлений проявить частную инициативу или высказать свое мнение, не согласное с точкой зрения коменданта, встречалась или крайне недружелюбно и оставлялась без внимания, или вызывала нарекания и замечания – словом, принималась им как бы за личное оскорбление, так как он, прослужив 15 лет в крепостях, считал себя непогрешимым учителем крепостного дела, не терпел возражений. Предусмотренный (положением о крепости) совет обороны комендантом крепости ни разу не был созван на том основании, что мнение его коменданту не обязательно, но этим он лишил членов совета возможности открыто обсуждать более важные вопросы обороны и высказывать свое мнение по ним, которое, по закону, должно быть запротоколено в журнале совета. Точно так же, по показанию полковника Федченко, заведующего практическими занятиями артиллерии, он, руководитель артиллерии, совершенно был устранен от реального участия в артиллерийской обороне крепости и только 2 августа получил приказание коменданта отправиться в район I отдела для объединения огня этого отдела. Сам комендант вплоть до получения им извещения к 3 августа о том, что войска оставляют I отдел (по его показанию, это извещение он получил от начальника штаба 104-й пехотной дивизии в 12-м часу дня), находился в своей квартире в г. Ковно, откуда и сносился по телефону с начальниками отделов и начальниками отделов артиллерии, и только раз выехал в I отдел на форт № 3. Таким образом, воочию он не видел ничего и знал о происшедшем в I отделе только по телефонным докладам.
Спрошенный по обстоятельствам дела относительно событий, происшедших в крепости Ковно 3 августа 1915 г., генерал от кавалерии Григорьев объяснил, что, узнав в 12 ч дня 3 августа об отходе войск I отдела по мостам за Неман, он приехал к железнодорожному мосту и, встретив там генерал-лейтенанта Цыцовича с его начальником штаба, потребовал от них восстановления порядка в частях войск и занятия позиций на берегу и на высотах за вокзалом и за шанцами, на что начальник штаба 104-й пехотной дивизии заявил, что ввиду данной обстановки (под шрапнельным огнем) это сделать невозможно. После этого и генерал Цыцович, и его начальник штаба скрылись от него, и он один указывал, куда направляться ротам, скорее толпам, чтобы занять берег до моста у Алексот. Растерянные, обалделые солдаты исполняли приказания как автоматы, и, чтобы понудить их к сему, один из офицеров стрелял в своих солдат. Когда берег начал заниматься частью пехоты, а другая ее часть потянулась быстро на позицию у шанцев, он поехал к телефону и в 2 ч пополудни сообщил о происшедшем генералу Лопушанскому в III отдел с приказанием держаться в этом отделе до последней возможности, а в случае крайности отойти за Вилию в III отдел к форту № 7. Около 6 ч вечера начальник штаба доложил ему, что вся пехота, не выдержав огня, направленного на горы, самовольно оставила III отдел и ушла в тыл, что он, Григорьев, в городе один, ибо в нем нет ни одного солдата, и что все небоевое также самостоятельно покидает город. Тогда, не получая никаких донесений от генералов Цыцовича и Лопушанского, он, приказав артиллерии III отдела оставаться на месте и поддерживать огонь и зная, что мосты через Неман уже разрушены и потому форт № 6 безопасен, решил ехать в сторону форта № 7 к Корнилову, а засим и в другие пункты собирать войска. В это время он уже находился не у себя в квартире, а в убежище у Зеленых Гор, куда переехал по настоянию начальника штаба. Решился же ехать собирать пехоту самолично потому, что толпы нижних чинов не слушались жандармских унтер-офицеров, которых он пробовал посылать, чтобы установить уходивших, а из офицеров при нем только и были поручик Колюбакин и генерал Бурковский. Обгоняя обозы и кучки пехотинцев, главным образом пограничников, он, после тщетных попыток остановить их, доехал до Кормилова, где встретил генерал-майора Транковского (начальника пограничной дивизии), которому и приказал задерживать у Кормилова группы отходивших нижних чинов и офицеров, сорганизовать их и войти в связь с генералом Лопушанским, выслать разъезды в Ковно и готовиться к утру перейти в наступление. Оттуда он поехал в Давалговичи, где, по полученным им сведениям, собралась 96-я ополченская бригада. Там он нашел остатки этой бригады 330 человек, из коих не более 100 строевых, совершенно истомленных и к бою не способных. Узнав от жителей, что отступающие войска двигаются и по дорогам к пос. Румшишки, он поехал туда. По этим дорогам шли тоже группы нижних чинов вперемежку с обозами. Попутно он приказывал им идти к Румшишкам, чтобы там привести их в порядок и поставить на бивак. Там встретил он генерала Верховского и подполковника Грена, отдал письменную диспозицию и указал место для бивака за Румшишками и позиции для арьергарда и отошедшей из крепости полевой и гаубичной артиллерии. Так как генерала Цыцовича он не нашел по дороге к Румшишкам, то, предполагая найти его и остальные войска в III отделе, в районе форта № 6, он решил было ехать туда к этим войскам, образовав у Румшишек их резерв, но в 4½ часа утра 4 августа к нему явился офицер из штаба 34-го корпуса с запиской, в которой говорилось, что командующий X армией требует от него доклада о положении дела. Тогда он решился ехать для сего доклада лично в штаб 34-го корпуса во Владыкине, к аппарату Юза,