Вступающие в лигу обязываются:
1. Носить старомодные платья, не гоняясь за новейшими фасонами.
2. Ходить пешком, отречься от автомобилей (прибегать к таксомоторам дозволяется только с благотворительной целью).
3. Не приглашать никого к обеду ни к себе домой, ни в ресторан.
4. Не покупать заграничных товаров, предметов комфорта и роскоши.
5. Рассчитать лакеев и дворецких, доведя число прислуги до минимума.
Лига сразу приобрела популярность.
Каждый покупающий в настоящее время серьги, драгоценные камни, меха объявлен врагом государства. Каждый, кто заботится теперь о комфорте, считается пособником кайзера.
Недавно в Лондоне министр финансов Мак-Кенна, обращаясь к рабочим, сказал:
«Нужно ли доказывать вам, что ваша расточительность во время войны опасна для всего государства? Усиленно покупая продукты отечественной и иностранной промышленности, вы содействуете повышению цен, способствуете дороговизне предметов и тем обижаете своих беднейших товарищей. Я согласен, что рабочий, у которого увеличился заработок, вправе предоставить жене и ребятам немного больше комфорта и роскоши, но не теперь же, не во время войны! А если вы будете тотчас же тратить все излишки своего заработка, то цены будут расти и расти, и излишки перестанут быть излишками».
Заключительный рассказ особенно полезен нашим сознательным государственным ворам и несознательным расточителям народных богатств.
Народ учредил свой собственный контроль над расходами военного ведомства при посредстве свободной печати.
Газета Daily Mail напечатала следующее обращение к публике:
Оргия мотовства
«Среди миллионов наших читателей есть, конечно, такие, кому довелось быть свидетелями тех необузданных трат, которые, по слухам, наблюдаются ныне в морском и военном ведомствах. Всякое письмо с указанием на подобные факты будет нами принято к сведению. Имя автора останется в секрете».
Читатели с готовностью откликнулись. Посыпалось множество писем с изобличением «возмутительных» случаев, но, так как эти случаи, к чести военного ведомства, оказались пустячными, мелкими, далекими от всякой уголовщины, то всенародный контроль не только не скомпрометировал, но и, напротив, возвысил его.
5-е, вторник
И.В. Гессен приглашен начальником главного управления по делам печати Судейкиным на завтрак в ресторане. Редактор «Речи» теперь только понял то, что ясно было раньше: Ставке нужна печать, а не печати Ставка, а потому думает, что корреспонденты к нам не приедут – кому охота быть в режиме, который считали возможным одобрять в лице Носкова… Я был прав, когда доказывал вред носковщины. Вот теперь и пусть делают что хотят с печатью. Это – отличный урок.
6-е, среда
Выехал в Ставку.
7-е, четверг
Приехал.
► Пустовойтенко вдруг очень решительно настроился против печати: «Крушить и гнать всякого, кто хочет иметь свое мнение». Очевидно, это новое течение своих мыслей он сообщил и Воейкову, потому что последний при встрече сказал мне: «Как их хочет прижать Михаил Саввич! Молодцом!» Ассанович говорит, что не может долго терпеть такое положение, когда ему не дано ничего определенного, а вместе с тем Носков пишет «сообщения» и как-то и о чем-то сносится, по-видимому, помимо него с печатью. Носков, в свою очередь, рад, что у Ассановича при таком положении ничего не выходит…
► 4 января в мое отсутствие Ассанович решил побеседовать с Мочульским по прямому проводу. Вот их разговор.
Ассанович. Здравствуйте, Александр Михайлович; дело вот в чем. Мне поручено принять от Носкова осведомление печати, которое возникло в Ставке на новых началах с приездом Носкова. Может быть, вам об этом было известно, а может быть, что-нибудь рассказал штабс-капитан Лемке[14]. Для меня пока еще задачи, которые хочет выполнить Ставка по отношению печати, не вполне ясны, но, считая, что Ставка должна что-то делать, я принял для пробы данный вопрос, доложив, что его следует вести в непосредственном общении с Огенкваром[15], который выполняет с начала войны роль осведомления и воздействия на печать; участие Ставки было ограниченное, но все сношения с печатью делались через Огенквар. Я думаю, что в данном деле необходимо, чтобы Ставка и Огенквар работали вместе, взаимно дополняя друг друга. Итак, первый вопрос: желательно ли это, вызывается ли необходимостью и затем, как достигнуть взаимной согласованной работы? Вы в этом отношении наиболее в курсе дела, провозившись с печатью более года.
Мочульский. Информация печати, выполняемая Огенкваром, имеет целью возможно быстро распространить полученные из Ставки сведения о ходе военных действий и боевые эпизоды, как в России, так и за границей, а равно предупредить нежелательное толкование военных вопросов, связанных с упомянутыми данными, которое всегда может иметь место в печати, даже при наличии военной цензуры. С этой целью ведутся беседы, отнюдь не преследующие истолкование событий или цели обзоров хода военных действий; кроме того, по соглашению с Министерством иностранных дел в Огенкваре составляются и редактируются с военной точки зрения особые неофициальные брошюры для распространения в нейтральных государствах с целью поднять интерес к России в общественном их мнении и сообщить благоприятные для нас военно-политические и экономические данные в противовес распускаемой нашими врагами лжи. Эта работа основана на данных, поступающих в Огенквар ранее, чем в Ставку, и потому ей приличествует оставаться у нас. Затем, как известно вам, в прежнее время мысли, высказываемые Ставкой как желательные для широкого распространения, под видом неофициальных статей, также передавались в Огенквар, и последним воплощались в статьи разного содержания, инспирированные для повременных изданий. С этой целью, не скрою, мною были завязаны связи с редакциями, любезно принимавшими к исполнению все, что им предлагалось провести негласно, под видом редакционных статей, в сознание общества, как, например, была выполнена подготовка к оставлению Львова. Теперь, конечно, картина изменилась, но в печати, к сожалению, отсутствует руководящий взгляд самого общего характера на будущее. Мне кажется, что установление этого взгляда или хотя бы слабые намеки на него, в той части, которую не сковывает военная тайна, должны принадлежать работе с печатью в Ставке или из Ставки через Огенквар. Кроме того, я должен сказать, что опыт показал, что необходимая субординация прессы достигается совершенно равномерным отношением ко всем ее органам; между тем я не допускаю возможности посещения Ставки представителями всех без исключения газет, а в этом корень неравенства. Снабжение лиц, посещающих Ставку, теми сведениями, которые передаются в Огенквар, бесполезно, так как эти сведения используются Петроградом, Москвою и агентством раньше, чем прибывают в Петроград, по крайней мере корреспонденции и телеграммы лиц, выехавших в Ставку. Поэтому мне кажется, что полного отмежевания Ставки от такой силы, как печать, быть не должно, но оно не может быть непрерывным так, как создавшееся в Огенкваре общение с печатью, и, так сказать, автоматически наиболее удачным разрешением вопросов; при полной нежелательности корреспондентских разглагольствований о стратегии и жонглирования с данными разведки, которая, к сожалению, всегда имеет место у посетителей театра войны, по требованию их же редакций, мне казалось бы, является устройство периодических объездов в благоприятное время корреспондентами, под руководством офицера Генерального штаба, полей бывших сражений и ознакомление их с бытовою стороною армии. Выбор соответствующих лиц для этой поездки может совершаться в отношении иностранцев через отдел печати Министерства иностранных дел, и в отношении русских через главное управление по делам печати. Кроме того, конечно, громадное значение имеют интервью с осведомленными лицами, для которых всегда стоит вызвать представителей прессы, и особенно иностранцев, но это слишком деликатное дело. Штабс-капитана Лемке я никогда не имел честь видеть и беседовать с ним. Вот откровенные мысли, которые я мог бы подтвердить многочисленными примерами опыта. Извиняюсь, что, излагая их, я вышел за пределы краткости и задач, свойственных только Огенквару.
Ассанович. Вопрос настолько обширный, что разрешите к нему вернуться еще неоднократно, пока же не откажите передать штабс-капитану Лемке, который придет к вам или Жихору за ответом от меня, что письма, которое он ждет, пока не будет, но я прошу Лемке поговорить с вами, Александр Михайлович, и доложить вам про имевший место опыт вызова в Ставку некоторых корреспондентов и взгляды Лемке на будущее. Вас прошу дать ему краткие поправки по его докладу[16] и рассказать, что можно, про работу Огенквара. Лемке был помощником Носкова и до войны занимался литературой. Также не откажите сообщить ему, каким порядком опубликовывался материал с боевыми эпизодами, посланный вам последний раз, кажется, в мае[17]. Пока прерываю разговор. Надо идти на общий завтрак, но разрешите вернуться к нему потом. Лемке должен быть у вас сегодня, так как завтра он выезжает в Ставку.
Мочульский. Слушаю, все сделаю. Жму вашу руку.
Ассанович. Спасибо, Александр Михайлович, пока весь разговор между нами. Жму руку, до свидания.
Мочульский. Слушаю. До свидания. Поклон всем.
Этот разговор очень интересен. Ассанович понимает, что Мочульский не во всем прав; вместе с тем своих мыслей у него нет – для меня это вполне ясно.
► Помощник редактора «Русского инвалида» Шеманский просил Пустовойтенко помочь ему возобновить свои «обзоры» в органе Военного министерства.
Так как у нас никто не интересуется прежними «делами» и бумагами, то, не зная, что Шеманскому было запрещено писать «обзоры», ему сообщили, что вообще готовы увеличить осведомленность «Русского инвалида», но что для этого нужны личные переговоры. Одновременно редактор «Русского инвалида» Звонников просил инспирирования из Ставки, о чем писал подробно Борисову. Раньше Носков хотел прижать «Русского инвалида» и уже делал это с помощью того же Пустовойтенко, теперь газету хотят поставить в преимущественное положение…