Снова нарушение Положения 20 июля 1914 г., глава VIII которого совершенно не устанавливает какой-либо ответственности за текст, уже разрешенный военной цензурой. Зачем Совет министров занимался рассмотрением дела, вовсе его не касавшегося, надо спросить его председателя.
Пока шла переписка по бумаге генерала Алексеева, Янушкевич 11 сентября просил начальника штаба VI армии князя Енгалычева обратить внимание петроградской военной цензуры на то, что в «Новом» и «Вечернем времени» корреспонденции Ксюнина помещались сначала помеченными «из действующей армии», а после запрещения таких пометок стали появляться с указанием различных городов. По мнению начальника штаба Верховного, этого было достаточно, чтобы подвергнуть военных цензоров взысканию, а Ксюнина и братьев Михаила и Бориса Сувориных предать суду…
Разумеется, началось расследование, и оказалось, что все корреспонденции Ксюнина цензуровались в Варшаве, при сдаче их на телеграф, а потому петроградские цензоры уже их и не читали, основываясь на ст. 58 Положения: «Телеграммы, не разрешенные военной цензурой, задерживаются», и были правы, так как Положение не обязывает их не считаться с этим обстоятельством.
15 сентября начальник Генерального штаба генерал Беляев сообщил ему, что вопрос о привлечении Ксюнина и редактора «Вечернего времени» Б.А. Суворина восходил до Совета министров и решен им отрицательно, цензор же подвергнут взысканию. «Великий князь изволил признать возможным, во внимание к предыдущей деятельности Ксюнина, на этот раз, в виде особого исключения, дело прекратить и разрешить Ксюнину свою деятельность» – так гласит особая справка штаба Верховного. Потом Ксюнин просил себе разных льгот, но ему было отказано с напоминанием, что достаточно и того, что ему вообще дано право работать…
23 сентября начальник Генерального штаба генерал Беляев писал Янушкевичу: «В Петрограде, находящемся на театре военных действий, было тем не менее признано необходимым, ввиду лежащей на военной цензуре огромной работы как по надзору за многочисленными органами печати, так и по просмотру почтово-телеграфной корреспонденции, учредить, в отступление от законом указанного порядка, местную военно-цензурную комиссию. Между тем одновременное руководство деятельностью Петроградской военно-цензурной комиссии со стороны двух взаимно независимых учреждений – штаба главнокомандующего VI армией и состоящей при Главном управлении Генерального штаба Главной военно-цензурной комиссии, представляется едва ли целесообразным и в случаях несогласованности взглядов и мнений этих учреждений может повести к разнообразию и неустойчивости предъявляемых военным цензорам и печати требований. Ввиду сего, считая необходимым определенно разрешить вопрос, прошу дать по сему предмету указание». Итак, начальник Генерального штаба, как лицо, руководившее цензурой вне театра военных действий, счел возможным учредить, вопреки ясному смыслу ст. 13 и 14 Положения, на театре военных действий, в Петрограде, Особую военно-цензурную комиссию. Мало того, он посадил ее между двух стульев, подчинив по связи с театром военных действий – главнокомандующему VI армией, а по связи комиссионной организации – Главной военно-цензурой комиссии. Никто не считает Беляева военным, но канцеляристом он слывет исправным, и потому, казалось бы, от него-то можно было бы ждать понимания ясного закона и формального к нему отношения. Но секрет его непонимания, как увидим, заключался в другом…
27 сентября Янушкевич ответил Беляеву, что Верховный главнокомандующий так повелел разрешать его вопрос:
«1. Компетенция Петроградской местной военно-цензурной комиссии распространяется только на гор. Петроград, а право надзора за ее деятельностью принадлежит исключительно Главной военно-цензурной комиссии, состоящей при Главном управлении Генерального штаба.
2. На всей остальной территории района VI армии, за исключением гор. Петрограда, делами военной цензуры ведает штаб главнокомандующего VI армией по своему усмотрению.
3. Петроградской местной военно-цензурной комиссии должны быть предоставлены полностью права, лежащие в других местах соответственно на штабах главнокомандующих армий, флота и военных округов театра военных действий, согласно ст. 7 Временного положения о военной цензуре».
Штаб Верховного подал новому учреждению один стул, но не устранил сделанного нарушения «закона», а лишь закрепил его своим авторитетом. Ни ведавший цензурою в армии генерал-квартирмейстер, ни принимавший его доклад начальник штаба, ни сам Верховный главнокомандующий не чувствовали неловкости в таком шаге. Никто из них не признал лучшим из выходов простое усиление штата цензурного отделения штаба VI армии, на что и закон давал полное право, и жизнь указывала с совершенной ясностью. Решение Беляева подсказано было ему из Министерства внутренних дел: оно боялось потерять свое хотя и косвенное, но сильное влияние на печать при переходе цензуры полностью в ведение штаба VI армии, так как знало, как мало склонен был великий князь Николай Николаевич, а за ним Янушкевич и главнокомандующий VI армией считаться с Советом министров, Горемыкиным и министром внутренних дел. Другое дело – генерал Беляев, подчиненый военному министру Сухомлинову… Беляев знал психологию штаба Верховного и потому умышленно не досказал своего мнения, дав, однако, понять, что цензура петроградской печати может доставить Ставке и штабу VI армии немало хлопот и неприятностей. Решение великого князя было таким, какое и ждал Беляев…
30 октября в штабе Верховного был получен отчет военно-цензурной комиссии при штабе Казанского военного округа, в котором, между прочим, указывалось, что: 1) письма на театре военных действий почти не просматриваются, 2) штемпеля войсковых частей на конвертах в связи с указанием в письмах места написания открывают место расположения этих частей, 3) письма офицеров сообщают много материала для шпионов, работающих вне театра военных действий.
На другой же день, 31 октября, был издан приказ Верховного главнокомандующего за № 133:
«Из донесений военно-цензурных установлений усматривается, что в письмах офицерских и нижних чинов продолжают обнаруживаться сведения о ходе военных действий, расположении частей и другие данные, кои, по закону и по существу, не могут подлежать оглашению во время войны. Хотя уже неоднократно указывалось на недопустимость подобного явления, тем не менее я еще раз обращаюсь к чувству патриотизма всех чипов высочайше вверенных мне армий и флота в уверенности, что в сознании важности переживаемого времени они сами воздержатся от сообщения в своих письмах не подлежащих оглашению сведений. Начальникам всех степеней повелеваю разъяснить подведомственным им чинам, какие именно сведения не подлежат оглашению, а также указать, что отправка писем с такими сведениями, помимо нарушения служебного и внутреннего долга каждого военнообязанного, является, сверх того, и бесцельной, так как, на основании закона о военной цензуре, письма просматриваются ею, причем те из них, кои содержат сведения, не подлежащие оглашению, конфискуются и не доставляются по назначению».
Сделанная ссылка на Положение о военной цензуре неверна; согласно ст. 52, «если военной цензурой не будет пропущена только часть почтового отправления, то после уничтожения недозволенного (путем заштемпелевания, уничтожения отдельных страниц и т. п.) такое отправление отсылается по назначению». 3 ноября был издан секретный приказ по VI армии за № 80:
«Председатель Петроградской военно-цензурной комиссии рапортом от 28 октября сего года донес, что состоящий в числе военных цензоров магистр фармации отставной коллежский асессор Гаупт уличен в выемке из цензуруемых им почтовых пакетов различного рода ценностей. Произведенным по делу дознанием это донесение вполне подтвердилось. Установлено, что Гаупт, подвергая просмотру проходившие через его цензуру почтовые отправления, извлекал из них деньги и марки и присваивал их себе; при этом обнаружилось, что Гаупт присваивал преимущественно денежные вложения на имя русских военнопленных, оставляя нетронутыми таковые же на имя германских военнопленных. Кроме того, выяснилось, что при цензуровании писем Гауптом допущены существенные отступления от правил положения о военной цензуре, объявленных 20 июля сего года, причем письма, адресованные родственникам военнопленных, направлялись не в бюро для военнопленных, а передавались для непосредственного отправления. Гаупт уже исключен из числа военных цензоров. Дело же о нем, по окончании следствия, на основании 1327 ст. XXIV кн. С. В. П. 1869 года, изд. 4 (по редакции приказа по военному ведомству 1914 г. № 464), подлежит передаче в военный суд для суждения его по законам военного времени.
Объявляю об этом позорном случае по армии и округу».
18 ноября председатель Совета министров Горемыкин обратился к Сухомлинову с секретным письмом, в котором указал на необходимость преподать военной цензуре (совершенно не отделяя театра военных действий от остальной территории) руководящие разъяснения о недопустимости в печати сообщений и статей, подрывающих высокий авторитет Совета министров. Горемыкин деталировал это общее указание, назвав как примеры сообщения «о возникающих в среде Совета министров разномыслиях по отдельным вопросам, о находящихся в производстве совета правительственных предположениях в области окраинных, инородческих, вероисповедных и иных однородных вопросов, о взаимоотношениях совета и законодательных учреждений и, наконец, о возможных перемещениях в составе совета с суждениями о вероятных кандидатах на якобы освобождающиеся министерские посты» и прибавил, что опубликование подобных сведений «может поставить совет в затруднительное положение и возбудить среди заинтересованных кругов населения либо несбыточные надежды, либо нежелательные с политической точки зрения разочарования, а в некоторых случаях повлечь за собой обострение национальной розни и вражды».
Одновременно министр внутренних дел циркулярно известил губернаторов обо всем сказанном, и они уже сносились с военной властью, «имея в виду существенную помощь военной цензуры».