железе, из которого куют мечи. Или ковали раньше, и это также представляет собой отсутствие гибкости. В любом случае, от железа люди принимали смерть. Царь Соломон, а это, надо вам сказать, очень умный был царь, может, даже самый умный из царей, сколько их там было в истории, царь и сын царя, что пел маньянитас и защищал детей, хотя вот один раз, сказано, захотел разрубить какого-то мелкого наглеца напополам, — так вот, этот царь при постройке Иерусалимского храма строго-настрого запретил использовать железо при возведении опорных конструкций, ни грамма железа нигде, и также он запретил делать железом обрезание — обычай, к слову и не желая никого обидеть, может, в те времена и в тех пустынях обоснованный, но нынче, в условиях современной гигиены, избыточный. Я думаю, что мужчины должны совершать обрезание в двадцать один год, а не хотят — так пусть и не делают. Но вернемся к железу, говорила Флорита: ни греки, ни кельты не использовали его при сборе целебных или волшебных трав. Потому что железо — это смерть, окостенелость, власть. А все это не подходит для целительства. Хотя римляне потом увидели у железа длинный список терапевтических свойств: например, для облегчения или излечивания разных поражений — укусов бешеной собаки, кровотечений, дизентерии, геморроя. Эта идея перешла в Средние века, а тогда, ко всему прочему, верили в существование демонов, и ведьмы, и ведьмаки бежали железа. А как им было не бежать, если железо их убивало! Они бы круглыми дураками себя выставили, коли не побежали бы! В те темные века на железе гадали (называлось это сидеромантия): нагревали в кузне докрасна кусок железа и бросали на него соломинки, которые сгорали, бросая искры, похожие на звезды. Хорошо начищенное железо отбрасывало ослепительные отблески, и они хорошо защищали глаза от ядовитого взгляда ведьмы. Такое хорошо начищенное железо мне напоминает, уж простите за отступление от темы, говорила Флорита Альмада, темные очки политиков, или руководителей профсоюзов, или полицейских. С чего бы им закрывать глаза? Они что, всю ночь напролет думу думали, как послужить стране, как рабочим получить уверенность в завтрашнем дне или прибавку к жалованью или как побороть преступность? Возможно, что и да. Я же не говорю, что нет. Возможно, у них круги под глазами как раз от этого. А что будет, ежели я подойду к одному из них, возьму да и сниму с него очки? А там — раз, и нет никаких кругов-то! Мне страшно даже вообразить такое! Меня это злит ужасно. Очень злит, дорогие друзья и подруги. Но страх и злость — страхом и злостью, но я не побоюсь сказать это здесь, перед камерами, в замечательной программе Рейнальдо, так правильно названной «Час с Рейнальдо», программе занимательной и здоровой, где все могут посмеяться, хорошо провести время и заодно узнать что-то новое, так как Рейнальдо всегда был мальчиком культурным, всегда приводил интересных гостей: певицу, художника, пенсионера-пожирателя огня из Мехико, дизайнера интерьеров, чревовещателя и его куклу, мать пятнадцати детей, создателя романтических баллад, — так вот, говорила Флорита, прямо здесь, пользуясь возможностью, я должна сказать о других вещах, то есть не о себе самой, она не могла поддаться этому искушению эго, не могла впасть в такую фривольность, хотя, возможно, это не фривольность и не грех и вообще ничего страшного, если речь идет о девице семнадцати или восемнадцати лет, но в женщине за семьдесят такое уже непростительно, хотя про мою жизнь, сказала она, можно написать несколько романов или по крайней мере снять сериал, но упаси Боже и в особенности Пресвятая Дева Мария начать ей говорить о себе, да простит меня Рейнальдо, он-то хочет, чтобы я говорила о себе, но есть нечто более важное, чем я и мои так называемые чудеса, которые вовсе не чудеса, не устану повторять, а плод многих лет чтения и изучения свойств трав, то есть мои чудеса — результат труда и эффект наблюдательности, и возможно — я так и говорю, возможно! — лишь следствие моих естественных способностей, сказала Флорита. А потом добавила: меня очень злит, меня страшит и злит то, что происходит в нашем замечательном штате Сонора, ведь это мой родной штат, на этой земле я родилась и, наверное, умру. И потом сказала: я говорю о видениях, от которых дух захватит у самого мужественного мужчины. Во снах я вижу преступления, и это выглядит так, словно взорвался телевизор, но продолжает показывать, показывать в осколках экрана, разлетевшихся по всей спальне, жуткие сцены, плач, которому нет конца. И сказала: после этих видений я не могу спать. Принимаю сколько угодно успокоительных, но безрезультатно. Вот такой я сапожник без сапог. Вот так я и не сплю до рассвета и пытаюсь читать или заняться чем-то полезным, но в конце концов сажусь за кухонный стол и все думаю и думаю об этой проблеме. А в конце Флорита сказала: я говорю о зверски убитых женщинах в Санта-Тереса, я говорю о девочках и матерях семейств и трудящихся всех рангов и профессий, что каждый день находят мертвыми в районах и в пригородах этого промышленного города на севере нашего штата. Я говорю о Санта-Тереса. Я говорю о Санта-Тереса.
Что касается женщин, найденных убитыми в августе 1995 года, то первую звали Аурора Муньос Альварес; труп ее нашли у края шоссе Санта-Тереса — Кананеа. Ее задушили. Женщине было двадцать восемь лет, на ней были зеленые лосины, белая футболка и розовые теннисные тапочки. Судмедэксперт установил, что ее били и хлестали: на спине все еще можно было увидеть отпечатки широкого ремня. Работала она официанткой в кафе в центральной части города. Первым под подозрение попал ее жених, с которым она, как сообщили некоторые свидетели, была в не слишком хороших отношениях. Этого товарища звали Рохелио Рейноса, он работал на фабрике «Рем&Ко» и алиби на вечер, когда похитили Аурору Муньос, у него не оказалось. Целую неделю его таскали в допросную раз за разом. Через месяц, когда Рохелио уже хотели законопатить в тюрьму Санта-Тереса, подозреваемого выпустили за недостатком улик. Больше по этому делу никого не задержали. Согласно заявлению свидетелей, которые и думать не могли, что речь идет о похищении, Аурора Муньос села в черный «перегрино» в компании двух чуваков, которых, похоже, знала. Два дня спустя нашли труп второй убитой в августе женщины — Эмилии Эскаланте Санхуан, тридцати трех лет, с многочисленными гематомами в области груди и шеи. Труп обнаружили на перекрестке улиц Мичоакан и Хенераль Сааведра, в районе Трабахадорес. Экспертиза установила, что причиной смерти послужило удушение, каковое последовало за тем, как жертву изнасиловали несчетное количество раз. В материалах судебного полицейского Анхеля Фернандеса, занимавшегося этим делом, наоборот, указано, что причиной смерти послужила интоксикация. Эмилия Эскаланте Санхуан жила в районе Морелос на западе города и работала на фабрике «НьюМаркетс». У нее остались двое малолетних детей, жила она с матерью, которую перевезла сюда из родной Оахаки. Мужа не было, хотя раз в два месяца она ходила по клубам в центре города в компании приятельниц, с которыми работала, и там пила и неизменно уходила с каким-нибудь мужчиной. Наполовину шлюха, сказали полицейские. Неделю спустя был найден труп Эстрельи Руис Сандоваль, семнадцати лет, на шоссе, ведущем в Касас-Неграс. Ее изнасиловали и задушили. На девушке были джинсы и темно-синяя блузка. Руки связаны за спиной. На теле не обнаружили следов пыток или ударов. Она исчезла из дома, где жила с родителями и братьями, за три дня до этого. Делом занимались Эпифанио Галиндо и Ноэ Веласко из полиции Санта-Тереса — надо было разгрузить судейских, которые жаловались на завал с работой. День спустя после того, как нашли труп Эстрельи Руис Сандоваль, обнаружили тело Моники Посадас, двадцати лет, на пустыре рядом с улицей Амистад, что в районе Ла-Пресьяда. Согласно судмедэксперту, Монику изнасиловали анально и вагинально, а также нашли сперму в горле, после чего в полицейских кругах стали говорить об изнасиловании «во все три прохода». Правда, был полицейский, который сказал: полное изнасилование — это когда во все пять проходов. Его спросили, что это за еще два, он ответил: уши. Другой полицейский заметил, что слышал о чуваке в Синалоа, который насиловал во все семь проходов. То есть в пять уже известных, плюс глаза. А еще один полицейский сказал, что слышал о чуваке в столице, который пользовал жертву во все восемь проходов, то есть уже семь упомянутых, скажем так, семь классических, плюс пупок: этот чувак в Мехико делал ножом небольшой надрез на пупке и потом туда совал свой член, правда, чтобы такое проделать, нужно вконец рехнуться. Короче, выражение «во все три прохода» стало популярным и распространилось среди полицейских Санта-Тереса и даже стало употребляться в полуофициальной среде — в рапортах полицейских, на допросах, в разговорах не под диктофон с прессой. В случае Моники Посадас, ее не только изнасиловали «во все три прохода», но еще и задушили. Тело, которое нашли под картонными коробками, было обнажено вниз от пояса. Ноги в крови. На них было столько крови, что, если смотреть издалека или с некоторой высоты, кто-нибудь (или ангел — рядом ведь не стояло никакого здания, с крыши которого можно было бы посмотреть) мог сказать, что на ней красные чулки. Вагина разодрана. На наружных половых органах и ягодицах обнаружены четкие следы укусов и глубокие царапины, словно бы ее пытался сожрать бродячий пес. Судебные полицейские сосредоточились в ходе расследования на ближнем круге и знакомых Моники Посадас, которая проживала со своей семьей на улице Сан-Иполито, в шести кварталах от пустыря, где нашли ее тело. Мать и отчим, а также старший брат работали на фабрике «Oверворлд», где Моника проработала три года, по прошествии которых решилась уйти и попытать удачи на фабрике «Кантри&СиТекс». Семья происходила из крохотной деревеньки Мичоакан, откуда и приехала в Санта-Тереса десять лет назад. Поначалу жизнь, вместо того, чтобы улучшиться, ухудшилась, и отец решился перейти границу. В дальнейшем от него не было ни слуху ни духу, все решили, что он умер. Тогда мать Моники познакомилась с работящим и ответственным мужчиной, за которого впоследствии и вышла замуж. В новом браке родилось трое детей: один работал на обувной фабрике, а остальные ходили в школу. На допросе отчим тут же стал путаться и в конце концов признался в убийстве. Он сознался, что тайно любил Монику, как только ей исполнилось пятнадцать. С тех пор жизнь превратилась для него в муку, как он сказал судебным полицейским Хуану де Дьос Мартинесу, Эрнесто Ортис Ребольедо и Эфраину Бустело, но всегда сдерживался и уважительно относился к ней — отчасти потому, что она ему приходилась падчерицей, отчасти потому, что ее мать была матерью и его детей. Его рассказ о дне совершения преступления изобиловал пропусками и неясностями. Поначалу он сказал, что дело было на рассвете. Во втором чистосердечном признании заявил, что уже рассвело и только они с Моникой остались дома — оба работали эту неделю в вечернюю смену. Труп он спрятал в шкафу. В моем шкафу, сказал он судейским, шкафу, до которого никто не мог дотронуться, потому что я требовал уважительного отношения к своим вещам. Ночью, когда все спали, он завернул тело в одеяло и бросил на ближайшем пустыре. Когда его спросили про укусы и кровь, заливавшую н