оги Моники, он не нашелся с ответом. Сказал, что задушил ее, а больше ничего не помнил. Все остальное стерлось из памяти. Два дня спустя после обнаружения трупа Моники на пустыре по улице Амистад нашли тело другой жертвы, в этот раз близ шоссе Санта-Тереса — Каборка. По словам судмедэксперта, женщина была в возрасте от восемнадцати до двадцати двух лет, хотя, возможно, и от шестнадцати до двадцати трех. Зато причина смерти была ясна. Жертву застрелили. В двадцати пяти метрах от трупа нашли скелет другой женщины: тот лежал лицом вниз, полуприсыпанный землей; на ней сохранилась синяя куртка и кожаные, хорошего качества туфли на невысоком каблуке. Труп находился в таком состоянии, что сделать вывод о причинах смерти не представлялось возможным. Неделю спустя, уже в конце августа, на шоссе Санта-Тереса — Кананеа нашли труп Жаклин Риос, двадцати пяти лет, продавщицы из парфюмерного магазина в районе Мадеро. Одета она была в джинсы и блузку жемчужно-серого цвета. Белые теннисные туфли и черное нижнее белье. Причина смерти — два огнестрельных ранения, в грудь и в живот. Она снимала квартиру вместе с подругой на улице Булгария в районе Мадеро, и обе они мечтали когда-нибудь переехать в Калифорнию. В комнате, которую Жаклин делила с подружкой, нашли вырезки со снимками актрис и актеров Голливуда и фотографии разных стран. Сначала мы хотели уехать жить в Калифорнию, найти приличную и хорошо оплачиваемую работу, а потом, устроив жизнь, попутешествовать по миру во время отпуска, сказала подруга. Обе учили английский в частной школе в районе Мадеро. Дело так и не раскрыли.
Эти сраные судейские все время лажают — еще один висяк, сказал Эпифанио Лало Кура. Потом начал рыться в бумагах и наконец выкопал какой-то блокнотик. Что это такое, как думаешь? — спросил он. Блокнот с адресами, сказал Лало Кура. Нет, это нераскрытое дело. Случилось это до того, как ты приехал в Санта-Тереса. Не помню, в каком году. Немного раньше того, как тебя привез дон Педро, это я точно помню, а вот года — не помню. Возможно, 1993-й. Ты в каком году приехал? В девяносто третьем, ответил Лало Кура. Ах да? Ну да, сказал Лало Кура. Ладно, значит, это случилось за несколько месяцев до того, как ты приехал, сказал Эпифанио. В общем, тогда убили радиоведущую и журналистку. Звали ее Исабель Урреа. Застрелили. Никто так и не узнал, кто ее убил. Искали, но не нашли. Естественно, никому и в голову не пришло заглянуть в записную книжку Исабель Урреа. Соратники подумали, что это неудачная попытка ограбления. Что-то говорили про какого-то центральноамериканца. Отчаявшийся бедняга, которому были нужны деньги, — он хотел перейти границу, нелегально, понимаешь? Он был нелегалом даже здесь в Мексике, что само по себе интересно: мы же тут тоже все потенциальные нелегалы, и всем плевать — одним больше, одним меньше. Я присутствовал при обыске ее дома — мало ли, может, найдут какой-нибудь вещдок. Но естественно, они ничего не нашли. Записная книжка Исабель Урреа лежала в ее сумке. Припоминаю, как я сел в кресло со стаканом текилы, текилы Исабель Урреа, и начал просматривать книжку. Судебный полицейский спросил, где я взял текилу. Но никто не спросил, откуда я вытащил записную книжку, не спросил, вычитал ли я из нее что-то важное. Я все просмотрел, нашел несколько знакомых имен, а потом оставил книжку среди вещдоков. Месяц спустя зашел в архив участка — и что же, там, вместе с остальными личными вещами журналистки, лежала эта книжка. Я положил ее в карман пиджака и унес. Так я смог просмотреть ее уже не спеша. Нашел телефоны нескольких ребят из отдела по борьбе с наркотиками. Там, между прочим, оказался и номер Педро Ренхифо. А еще нескольких судейских, среди них — телефон большой шишки из Эрмосильо. Как, спрашивается, такие телефоны оказались в записной книжке простого диктора на радио? Она их интервьюировала, делала какую-то передачу? Или была просто их подружка? А если не подружка, то кто ей сплавил все эти номера? Тайна здесь какая-то… Я бы мог пустить эту книжицу в ход. Позвонить кому-нибудь из этих и потребовать денег. Но деньги меня не возбуждают. Так что я просто оставил у себя эту сраную книжку и не стал ничего делать.
В первых числах сентября обнаружили тело женщины, которую в дальнейшем идентифицировали как Марису Эрнандес Сильва, семнадцати лет, пропавшую без вести в начале июля — ее похитили по дороге в подготовительную школу «Васконселос», что в районе Реформа. Судмедэксперт установил, что она была изнасилована и задушена. Одну из грудей практически полностью срезали, на второй откусили сосок. Тело нашли у входа на нелегальную свалку, прозванную Эль-Чиле. Звонок в полицию поступил от женщины, которая приехала, чтобы выбросить холодильник, в полдень — час, когда на свалке нет бездомных, а есть только собаки и дети. Марису Эрнандес Сильву выбросили между двумя большими серыми пластиковыми пакетами, набитыми обрезками синтетического волокна. На ней была одежда, в которой она исчезла: джинсы, желтая блузка и теннисные тапочки. Мэр Санта-Тереса издал указ о закрытии свалки, хотя затем изменил приказ с закрытия (его секретарь подсказал, что нельзя с юридической точки зрения закрыть то, что никогда не было открыто) на полную ликвидацию и перенос этого зловонного места, своим существованием нарушавшего все муниципальные законы. В течение недели полицейские караулили на границах Эль-Чиле, и в течение трех дней несколько мусоровозов наряду с двумя единственными самосвалами, находившимися в муниципальной собственности, перевозили отбросы на свалку в районе Кино, но, когда обнаружился громадный объем работы и недостаток рабочей силы, мэрия отступилась.
В то же время Серхио Гонсалес, журналист из столицы, укрепил свое положение в отделе культуры, зарплату ему тоже повысили, так что он теперь мог выплачивать алименты экс-супруге, и еще оставалось достаточно денег, чтобы вести достойную жизнь; более того, он даже завел любовницу, журналистку из отдела международной политики, с которой время от времени спал, но не мог ни о чем говорить — всё из-за разницы в характерах. Он не забыл — хотя и сам себе удивлялся — ни дни, что он провел в Санта-Тереса, ни убийства женщин, ни убийцу священников, прозванного Грешником, который исчез, как и появился, — бесследно. Временами, думал он, работать в культурном отделе в Мексике — все равно что работать в отделе происшествий. А работать в криминальной хронике — все равно что в отделе культуры, хотя журналисты по убойным делам всех журналистов, пишущих про культуру, считали шлюхами (они их так и называли — не культурные, а проститурные), а журналисты из культурного отдела считали журналистов криминальной хроники лузерами от рождения. Иногда по вечерам после работы Серхио ходил по барам с некоторыми старыми коллегами из убойного — кстати, именно там работали самые давние из кадров газеты, на втором месте по количеству стариков шли сотрудники отдела местной политики, а на третьем — спортивные обозреватели. Обычно такие попойки заканчивались в борделе в районе Герреро — в огромном зале, над которым возвышалась гипсовая статуя Афродиты более двух метров в высоту; возможно, думал он, это заведение пользовалось спросом во времена популярности Тин-Тана, но с тех пор только дряхлело, очень постепенно и очень по-мексикански, погружаясь в забвение под тихий хохоток, под тихие выстрелы, под тихие жалобы. Мексиканский такой маршрут. На самом деле латиноамериканский. Парням из полицейского отдела нравилось выпивать в этом заведении, но они редко уединялись со шлюхами. Разговор шел о старых делах, припоминали истории про коррупцию, вымогательство и кровь, старики здоровались с полицейскими или, наоборот, сторонились их, но тоже посещали бордель, как сами они говорили, — обменяться информацией, но тоже редко пользовали проституток. Поначалу Серхио Гонсалес подражал им, пока не понял: их не интересуют путаны, потому что они уже давно всех перетрахали, а сейчас уже не в том возрасте, чтобы швыряться деньгами. Так что он перестал им подражать и нашел себе молодую и красивую шлюшку, с которой уединялся в соседней гостинице. Однажды спросил одного из самых старых журналистов, что тот думает по поводу убийств женщин на севере. Тот ответил, что это всё в компетенции отдела по борьбе с наркотиками и что все, там происходящее, так или иначе связано с наркотрафиком. Серхио этот ответ показался слишком очевидным — так любой мог бы сказать, и с тех пор он время от времени задумывался над ним, словно, несмотря на очевидность слов журналиста и их простоту, ответ кружил по орбите вокруг головы Гонсалеса, посылая какие-то сигналы. У Серхио было несколько друзей-литераторов, они виделись в культурном отделе, — так вот, никто из них понятия не имел, что там происходило в Санта-Тереса, хотя новости об убийствах просачивались в столичную прессу; поэтому Серхио решил: видимо, их просто не волнует, что там происходит в глубинке. Коллеги-журналисты, даже из криминальной хроники, тоже не выказывали никакого интереса. Однажды ночью они со шлюхой после бурного акта лежали в постели и курили, и он спросил, что она думает об этих массовых похищениях и убийствах, оставивших такое количество трупов в пустыне, и та ответила, что представления не имеет, о чем он сейчас говорит. Тогда Серхио рассказал ей все, что знал о смертях, и описал командировку в Санта-Тереса и о причинах тоже рассказал: ему нужны были деньги, так как он только что развелся, — и потом заговорил о смертях, о которых, как читатель газет, слышал сам, и заявлениях, что делали для прессы женщины из организации, чью аббревиатуру он помнил, ЖСДМ, хотя и забыл, как она расшифровывается: «Женщины Соноры за демократию и мир», и, пока он говорил, шлюха зевала, ее даже интересовало то, что он говорит, но она хотела спать, и в результате Серхио разозлился и сердито сказал: в Санта-Тереса убивают шлюх, разве не нормально было бы проявить хоть какую-нибудь цеховую солидарность, — на что шлюха ответила, что нет, судя по его словам, убивали не шлюх, а фабричных работниц. Работниц, работниц! И тогда Серхио попросил у нее прощения, и вдруг на него снизошло озарение — он ведь никогда не рассматривал дело под этим углом зрения.