ить сидеть за столом, ведя неспешные беседы. Эпифанио подумал тогда о Росе Марии Медине и о том, насколько достоверна ее информация. Ни хрена она для меня не полезна, эта ее информация. Через полчаса из магазина все ушли. Уходя, женщина посмотрела на него, словно бы тоже узнала. Хаас и его клиент тоже перестали смеяться. Теперь Хаас стоял за стойкой в форме подковы и с улыбкой поджидал его. Эпифанио вытащил из кармана пиджака фотографию Эстрельи Руис Сандоваль и показал ему. Блондин на нее посмотрел, но в руки не взял, а потом состроил какую-то странную гримасу: наморщил нижнюю и прикусил верхнюю губу и посмотрел на Эпифанио — мол, что это и зачем это. Вы ее знаете? Думаю, что нет, сказал Хаас, хотя в магазин много народу заходит. Потом полицейский представился: Эпифанио Галиндо, полиция Санта-Тереса. Хаас протянул ему руку, и, пожав ее, Эпифанио почувствовал, что кости у этого блондина железные. И очень хотелось сказать: не ври мне, у меня есть свидетели, но вместо этого он только улыбнулся. За спиной Хааса за другим столом сидел подросток, притворяясь, что просматривает бумаги, а на самом деле ловил каждое слово их беседы.
Закрыв магазин, подросток сел на японский мотоцикл и сделал пару кругов по центру города — медленно, словно бы ожидая кого-то увидеть, — а потом, доехав до улицы Универсидад, дал газу и начал удаляться в сторону района Веракрус. Подросток остановил мотоцикл у двухэтажного дома и снова навесил на него противоугонную цепь. Его уже десять минут ждала к обеду мать. Подросток поцеловал ее и включил телевизор. Мать зашла в кухню. Сняла фартук и взяла сумку из кожзаменителя. Поцеловала подростка и ушла. Сейчас вернусь, сказала она. Подросток подумал спросить ее, куда она идет, но в результате промолчал. Из одной комнаты донесся плач ребенка. Подросток поначалу не обратил на него внимания и продолжал смотреть телевизор, но, когда плач стал громче, встал, вошел в комнату и вернулся с младенцем на руках. Малыш был белокожий и пухлый — полная противоположность своему брату. Подросток усадил его себе на колени и продолжил обедать. По телевизору шли новости. Он увидел толпу негров, что бежали по улицам какого-то американского города, мужчину, который говорил о Марсе, группу девушек, которые выходили из моря и смеялись перед камерами. Он взял пульт и переключил программу. Какие-то парни боксировали. Снова переключил программу — ему не нравился бокс. Матушка, похоже, испарилась, но малыш уже не плакал, а подростку ничего не стоило держать его на руках. В дверь позвонили. Подростку достало времени еще раз переключить программу, а потом он встал с ребенком на руках и открыл дверь. Значит, тут ты живешь, сказал Эпифанио. Да, ответил подросток. За Эпифанио в дом вошел невысокий, но выше, чем подросток, полицейский и сел в кресло, не спросив разрешения. Ты обедал? Да, сказал подросток. Давай, обедай дальше, сказал Эпифанио, заходя в другие комнаты и быстро выходя из них — ему словно хватало одного взгляда, чтобы обыскать все уголки. Как тебя звать? — спросил Эпифанио. Хуан Пабло Кастаньон, ответил подросток. Ладно, Хуан Пабло, давай садись и ешь, сказал Эпифанио. Да, сеньор, отозвался подросток. И не нервничай так, а то мальца уронишь, заметил Эпифанио. Второй полицейский улыбнулся.
Час спустя они ушли, и Эпифанио уже гораздо лучше представлял себе ситуацию. Клаус Хаас — немец, но получил американское гражданство. Ему принадлежали два магазина в Санта-Тереса, где продавалось все — от плееров до компьютеров, а еще у него был магазин в Тихуане, куда тот выезжал раз в месяц, чтобы просмотреть бухгалтерские книги, заплатить зарплату рабочим и восполнить товар на складе. Также каждые два месяца он ездил в Соединенные Штаты, правда, нерегулярно и не в определенные числа месяца, просто всегда не более чем на три дня. Он несколько лет прожил в Денвере, откуда уехал из-за одной интрижки. Женщины ему нравились, но, насколько можно было понять, он так и не женился и постоянной женщины у него тоже не было. Хаас ходил по клубам и борделям в центре и даже приятельствовал с некоторыми хозяевами заведений — теми, кому установил камеры безопасности или бухгалтерские программы. По крайней мере в одном случае подросток был абсолютно уверен в своих словах — ведь именно он ставил программу на тамошний компьютер. Начальник из Хааса был неплохой — справедливый и вменяемый, и платил неплохо, хотя временами впадал из-за пустяков в дикий гнев и мог надавать по морде любому, и плевать ему было, кому. Его он никогда не бил, но ругал — за опоздания на работу. Кому же он надавал по морде? Подросток ответил: секретарше. Подростка спросили: а эта секретарша, которой он отвесил лещей, была та самая секретарша, подросток ответил, что нет, предыдущая, и он с ней не был знаком. А откуда же он знал, что хозяин надавал ей пощечин? Это рассказали самые старые из рабочих, те, что работали на складе, где блондин хранил часть своих товаров. Имена рабочих были аккуратно записаны. В конце Эпифанио показал ему фотографию Эстрельи Руис Сандоваль. Она приходила в магазин? Подросток посмотрел на фото и сказал, что да, знакомое лицо.
Эпифанио нанес следующий визит Клаусу Хаасу ближе к полуночи. Он позвонил в дверь, долго стоял и ждал, пока откроют, хотя внутри горел свет. Дом находился в районе Эль-Сересаль, где селился средний класс, здания были одно- и двухэтажными, попадались и старинные, и там можно было дойти пешком до магазина за молоком и хлебом по тенистым и спокойным тротуарам, далеко от шума района Мадеро, который начинался дальше, и далеко от огней и суматохи центра. Дверь открыл сам Хаас. На нем была белая, не заправленная в брюки рубашка, и поначалу Клаус не узнал Эпифанио или сделал вид, что не узнал. Эпифанио, словно бы принимая правила игры, предъявил ему жетон и спросил, узнал ли Хаас его. Тот спросил, что надо. Могу я зайти? — осведомился Эпифанио. Гостиная была хорошо обставлена: кресла и большой белый диван. Из бара Хаас вытащил бутылку виски и налил себе в стакан. Спросил, не налить ли гостю. Эпифанио покачал головой. Я при исполнении. Клаус засмеялся, причем как-то странно: словно бы произнес «аааа» или «хаааа» или чихнул — но всего один раз. Эпифанио уселся в одно из кресел и спросил: есть ли у сеньора Хааса хорошее алиби на тот день, когда убили Эстрелью Руис Сандоваль. Хаас смерил его взглядом и через несколько секунд сказал, что временами не помнит, что делал прошлым вечером. Лицо у него покраснело, словно ему трудно было сдержать что-то внутри, отчего брови казались белее, чем обычно. У меня два свидетеля, которые утверждают, что видели вас с жертвой, сказал Эпифанио. И кто же они? — спросил Хаас. Эпифанио не ответил. Оглядел гостиную и покивал головой. Наверное, это все стоило целое состояние. Я много работаю и кое-что зарабатываю, ответил Хаас. Вы мне его покажете? — спросил Эпифанио. Что? — удивился Хаас. Дом, ответил Эпифанио. Вот только не надо мне на уши лапшу вешать, сказал Хаас, хотите обыскать дом — приходите с судебным ордером. Перед тем как уйти, Эпифанио сказал: я думаю, это вы убили девочку. Ее и кто знает, сколько еще. Хватит хуйню нести, сказал Хаас. До встречи, сказал Эпифанио и протянул Клаусу руку. Хватит нести хуйню, ответил тот. Уже в дверях Эпифанио заметил: а вы, я смотрю, чувак со стальными яйцами. Богом прошу, хватит уже нести хуйню, оставьте меня в покое, сказал Хаас.
С помощью друга в полиции Эль-Адобе Эпифанио раздобыл полицейское досье Клауса Хааса. Оттуда он узнал, что тот никогда не жил в Денвере, а жил в Тампе, штат Флорида, где ему предъявили обвинение в попытке изнасиловать женщину по имени Лори Энсисо. Его задержали, он просидел месяц, а затем Лори Энсисо отозвала заявление, и Клауса выпустили. Также на Хааса поступали другие жалобы: на эксгибиционизм и неподобающее поведение. Когда Эпифанио захотел выяснить, что эти гринго понимают под «неподобающим поведением», ему разъяснили, что так обычно называют лапанье, сальные громкие шутки и третий вид поведения, подразумевающий два первых. В Тампе Хааса несколько раз штрафовали за то, что тот пользовался услугами проституток — ну это дело обычное. Родился он в Бифельде, в то время это было ФРГ, в 1955 году, а в 1980-м эмигрировал в Соединенные Штаты. В 1990 году Хаас решил переменить страну проживания, правда уже успев обзавестись американским гражданством. Выбор Мексики и северного штата Сонора был, без сомнения, верным: через некоторое время он открыл второй магазин в Санта-Тереса, где база клиентов все росла и росла, и еще один в Тихуане — там тоже дела шли неплохо. Однажды вечером, в сопровождении двух полицейских и одного судейского, Эпифанио зашел в магазин, который Хаас держал в центре города (другой был в районе Сентено). Магазин оказался намного больше, чем он себе представлял. Несколько комнат в задней части были доверху заполнены коробками с комплектующими для компьютеров, которые собирал сам Хаас. В одной из комнат, тем не менее, стояла кровать, подсвечник со свечкой и большое зеркало рядом с постелью. Света там не было, судейский, пришедший с Эпифанио, тут же заметил, что света нет, потому что кто-то выкрутил в комнате лампочку. Плюс там было еще два туалета. Один очень чистый, с мылом, туалетной бумагой и чистым полом. Рядом с унитазом стоял ершик, которым по приказу Хааса должны были пользоваться служащие, что привыкли только смывать за собой. А второй туалет зарос такой грязищей, словно им никогда не пользовались, хотя там была и вода, и цепочка сливного бачка висела в целости и сохранности, — казалось, этот туалет тут затем, чтобы проиллюстрировать какое-то асимметричное и непонятное явление. Дальше шел длинный коридор, он упирался в дверь, ведущую в переулок. В переулке высились горы коробок и мусора самых различных видов, но оттуда открывался прекрасный вид на один из самых оживленных городских перекрестков на самой главной ночной улице Санта-Тереса. Потом полицейские спустились в подвал.
Два дня спустя Эпифанио, два судейских и три полицейских пришли в магазин с судебным ордером, который позволял им задержать Клауса Хааса, американского гражданина сорока лет, как подозреваемого в изнасиловании, пытках и убийстве Эстрельи Руис Сандоваль, мексиканской гражданки семнадцати лет; но, когда они пришли в магазин, служащие им сказали, что сегодня хозяин не появлялся; в связи с этим они решили разделиться: судейский и два полицейских поехали на машине во второй магазин, расположенный в районе Сентено, а Эпифанио, судейский и полицейский отправились домой к немецко-американскому гражданину в районе Эль-Сересаль, где стратегически распределились так: полицейский следил за задней дверью, в то время как Эпифанио и судейский звонили в дверь, которую, к их немалому удивлению, открыл сам Хаас; судя по лицу, его бил озноб то ли из-за простуды, то ли из-за гриппа — так или иначе, вид у него был такой, словно ночью он плохо спал. Хааса тут же уведомили — причем полицейские отказались от приглашения пройти в дом, — что он с этого момента находится под арестом, а сказав это, продемонстрировали ордер и мельком показали ордеры на обыск дома и обоих магазинов и тут же надели на него наручники, — задержанный был высокий и крепко сбитый, и никто не брался предсказать, как он отреагировал бы, осмыслив новость об аресте. Потом его усадили на зад