В октябре в пустыне к югу от Санта-Тереса между двумя гравийными дорогами нашли тело еще одной женщины. Оно настолько разложилось, что судмедэксперты сказали: потребуется несколько дней, чтобы установить причину смерти. На ногтях трупа сохранился красный лак, так что первые полицейские, осматривавшие место, решили, что это шлюха. Судя по одежде, это была молодая девушка: джинсы и блузка с большим вырезом. Впрочем, можно ведь и старушек увидеть в такой одежде. Когда в конце концов пришел отчет от судмедэксперта (скорее всего, смерть наступила вследствие удара холодным оружием), уже никто не вспоминал о неопознанной девушке, даже средства массовой информации, и тело без проволочек сбросили в общую могилу.
В том же октябре Хесуса Чималя из банды «Касики», убившего Линду Васкес, перевели в тюрьму Санта-Тереса. И хотя новички поступали беспрерывно, появление молодого убийцы разбудило неожиданный интерес тамошних сидельцев — словно бы к ним приехал знаменитый певец или сын банкира, который мог хотя бы повеселить их на выходные. Клаус Хаас почувствовал интерес заключенных и спросил себя, ждали ли его с таким же энтузиазмом. Нет, в этот раз ожидания были явно другими. Было в них что-то, отчего волосы вставали дыбом, а с души падал груз. Заключенные не говорили про это открыто, обходясь какими-то намеками в разговорах о футболе и бейсболе. Когда говорили о своих семьях. О барах и шлюхах, существовавших единственно в их воображении. Как это ни удивительно, но улучшилось поведение самых конфликтных заключенных. Словно бы они не хотели опозориться. Но опозориться перед кем? — спрашивал себя Хаас. Чималя — его ждали. Знали, что его отправят сюда. Знали, в какую камеру посадят и знали, что он убил дочь богатого человека. Как сказал Текила, только члены касиков не принимали участие в этом театральном представлении. А когда Чималь наконец прибыл, они единственные подошли к нему поздороваться. Чималь, с другой стороны, прибыл не один. С ним приехали другие трое задержанных за убийство Линды Васкес, и они держались кучкой, не расставаясь, даже чтобы справить нужду. Один из банды кантовался тут уже год и передал Чималю заточку. Другой передал ему под столом три капсулы амфетамина. Первые несколько дней Чималь вел себя как псих. Постоянно оглядывался и смотрел, что происходит у него за спиной. Спал с заточкой в руке. Таскал с собой амфетамин на манер защитного оберега. Трое его товарищей не ходили гуськом. Они прогуливались по двору только шеренгой по двое. И двигались, словно спецназовцы, затерявшиеся на токсичном острове в океане другой планеты. Временами Хаас смотрел на них издали и думал: бедные дети, бедные пацаны, затерявшиеся во снах. На восьмой день пребывания в тюрьме их схватили в прачечной. Ни с того ни с сего исчезли все тюремщики. Четверо заключенных стояли у двери. Когда Хаас пришел, его пропустили как своего, одного из семьи, — и за это Хаас был благодарен, хотя не проронил ни слова и всегда их презирал. Чималь и трое его приспешников стояли посреди помещения. Всем четверым заклеили рты скотчем. Двое касикес уже стояли голые. Один дрожал. Из своего пятого ряда Хаас, опершись спиной о колонну, наблюдал за глазами Чималя. Похоже, тот явно желал что-то сказать. Если бы ему сняли со рта клейкую ленту, он, наверное, переманил бы на свою сторону своих пленителей. У окна стояло несколько тюремщиков, они наблюдали за тем, как развиваются события. Свет, лившийся оттуда, казался слабым и желтым по сравнению с тем, как яростно горели флуоресцентные лампы в прачечной. Тюремщики, как заметил Хаас, сняли головные уборы. Один держал в руках фотоаппарат. Чувак по имени Айала подошел к голым парням и надрезал им мошонки. Те, что стояли связанные, напряглись. Настоящий электрический разряд, подумал Хаас, чистая жизненная сила. Айяла, казалось, доил их, пока яйца, все в жиру, крови и чем-то прозрачном (он не знал, в чем, да и знать не хотел) не упали на пол. Кто этот чувак, спросил Хаас. Айала, пробормотал Текила, черная печень границы. Черная печень? — переспросил Хаас. Позже Текила объяснил ему, что Айала убил кучу народу, но среди жертв особняком стояли восемь эмигрантов, которых он перевозил в Аризону на своем пикапе. Они исчезли, а через три дня Айала вернулся в Санта-Тереса — правда, о пикапе и об эмигрантах никто ничего не знал, пока гринго не нашли остатки машины, буквально залитые кровью, словно бы Айала, перед тем как вернуться по собственным следам, изрезал тела на куски. Что-то жуткое тут произошло, сказали пограничники, но, поскольку трупов не было, о деле быстро забыли. Так что же Айала сделал с мертвецами? Текила думал, тот их съел — настолько велики были его безумие и его злоба; правда, Хаас сомневался, что кто-то мог сожрать, пусть даже речь шла о сумасшедшем или очень голодном человеке, восемь нелегалов. Один из касиков, которых только что оскопили, упал без сознания. Другой стоял с закрытыми глазами, и только вены у него на шее, казалось, сейчас лопнут. Рядом с Айалой теперь возвышался Фарфан, и оба они походили на церемониймейстеров. Избавьтесь от этого, сказал Фарфан. Гомес поднял яички с пола и заметил, что они похожи на яйца черепахи-кагуама. Мяконькие такие, сказал. Несколько зрителей покивали, но никто не засмеялся. Потом Айала и Фарфан, каждый с палкой от метлы длиной где-то семьдесят сантиметров, направились к Чималю и другому бандиту.
В начале ноября убили Марию Сандру Росалес Сепеду, тридцати одного года, проститутку, работавшую на тротуаре рядом с баром «Панчо Вилья». Мария Сандра родилась в деревне штата Найарит и в восемнадцать приехала в Санта-Тереса, где работала на фабриках «HorizonW&E» и «Мебель Мексики». В двадцать один она стала проституткой. Той ночью, когда ее убили, на улице было по меньшей мере пять ее товарок. Очевидцы сказали, что рядом с женщинами остановился черный «субурбан». Внутри сидело как минимум трое мужчин. Музыка играла на максимальной громкости. Мужчины подозвали одну из женщин и заговорили с ней. Потом та отошла от машины, а мужчины подозвали Марию Сандру. Та оперлась на опущенное окно «субурбана», словно хотела обсудить с ними тариф, по которому желала работать. Но беседа продлилась не больше минуты. Один из мужчин вынул пистолет и выстрелил в упор. Мария Сандра упала навзничь, и в первые минуты шлюхи, стоявшие на тротуаре, не поняли, что произошло. А потом увидели, как из окна высунулась рука и сделала контрольный выстрел в Марию Сандру, которая уже лежала на земле. Потом «субурбан» тронулся и исчез по направлению к центру города. Делом занимался судейский Анхель Фернандес, а потом к нему присоединился по собственной инициативе Эпифанио Галиндо. Никто не помнил номера машины. Проститутка, первая разговаривавшая с незнакомцами, сказала, что они спрашивали про Марию Сандру. Говорили так, словно были о ней наслышаны, причем в хорошем смысле. Их было трое, и все хотели с ней потрахаться. Она не запомнила их лиц. Да, это были мексиканцы, говорили с сонорским акцентом, казались расслабленными — типа, готовились весело провести время. Как сказал один из информаторов Эпифанио Галиндо, трое мужчин появились час спустя после убийства Марии Сандры в баре «Лос-Санкудос». Такие мощные чуваки, пили мескаль стаканами, как другие орешки едят. В какой-то момент один из них вытащил из-за пояса пистолет и прицелился в потолок, словно бы хотел пристрелить паука. Никто ничего им не сказал, и мужик снова заткнул пистолет за пояс. Потом к ним присоединился четвертый, какой-то худой и высокий тип в белой рубашке; с ним они некоторое время выпивали, а потом уехали на ярко-красном «додже». Эпифанио спросил информатора, приехали ли они на черном «субурбане». Тот ответил, что не знает, а знает только, что они уехали на ярко-красном «додже». Жизнь Марии Сандры прервали пули калибром 7,65 миллиметра. «Браунинг». Потому что «Глок» стреляет калибром 9 миллиметров. «Парабеллум». Возможно, подумал Эпифанио, бедняжку убили автоматическим пистолетом «Скорпион», чешского производства — это оружие Эпифанио не нравилось, но в последнее время эти модели стали популярны в Санта-Тереса, особенно у небольших банд наркоторговцев или похитителей из Синалоа.
Кратенькая заметка появилась на внутренних страницах газет Санта-Тереса — к тому же этих газет было очень мало. «Сведение счетов в тюрьме» — такие были заголовки. Четверо членов банды Касики, задержанных в ожидании суда за убийство девушки, были зверски убиты другими заключенными тюрьмы Санта-Тереса. Их бездыханные тела нашли сваленными в кучу в кладовке для моющих средств в прачечной. Позже обнаружили трупы двух других старинных членов Касикес в лазарете. Члены исправительного учреждения и полиция расследовали преступление, но не обнаружили ни тех, кто его совершил, ни причин подобных действий.
Когда в полдень к нему пришла адвокат, Хаас сказал, что присутствовал при убийстве касиков. Там все были, все, кто во двор могут выходить. А тюремщики наблюдали за этим из чего-то типа иллюминатора на верхнем этаже. Они даже фотографии делали. И никто за них не вступился. Их насадили на палки. Им разодрали очко. Это что, табуированные слова? — спросил Хаас. Чималь, главный, орал, умоляя, чтобы его убили. На него пять раз вылили воду, чтобы он снова пришел в чувство. Палачи отходили, чтобы охранники смогли сделать хорошие снимки. Они отходили и отодвигали зрителей. Я стоял не в первом ряду. Но все видел, потому что высокий. Странно, у меня даже не было позывов к рвоте. Странно, очень странно, я досмотрел казнь до конца. Палач лучился счастьем. Его зовут Айала. Ему помогал другой чувак, очень страшный на рожу — он мой сосед по камере, и зовут его Фарфан. Любовник Фарфана, некий Гомес, тоже во всем этом участвовал. Я не знаю, кто убил касиков, которых потом нашли в душе, но первую четверку грохнули Айала, Фарфан, Гомес и еще шестеро, которые держали жертв. Возможно, их было даже больше. Да, вычеркни шесть, напиши двенадцать. Все мы видели это поганство и ничего не сделали. А ты думаешь, сказала адвокат, что об этом не знают снаружи? Ах, Клаус, какой ты наивный. Я, похоже, просто дурак, сказал Хаас. Но если они знают, то почему не говорят? Потому что эти люди — они благоразумные, Клаус, сказала адвокат. А журналисты? — спросил Хаас. Эти вообще самые благоразумные, сказала адвокат. У них благоразумие — это источник дохода. То есть благоразумие — это деньги? — спросил Хаас. Вот теперь ты начал понимать, что к чему. А