Уже вечером, в пять, вернулись шеф полиции с секретарем. Они казались уставшими. Сказали, что все прошло, как и планировалось. Они пришли к старому кожевенному заводу и вышли из городка с двумя бригадами метельщиков. Пришлось идти пешком около пятнадцати километров. Потом они сошли с дороги и неспешно зашагали к ложбине. И там случилось то, что должно было случиться. Все погрузилось в хаос? Воцарился ли хаос? — спросил я. Немножко, ответили они оба с недовольной миной, и я воздержался от дальнейших расспросов.
На следующее утро была проведена такая же операция, только с некоторыми изменениями: у нас было уже не два добровольца, а пятеро, и трех полицейских заменили другими тремя, из тех, что не участвовали в мероприятии накануне. Изменился и состав моих людей: я послал другого секретаря и не выделил ни одного сотрудника администрации, хотя шофер так и остался в составе группы.
Во второй половине дня исчезли еще две бригады метельщиков, и ночью я послал секретаря, еще не бывавшего в ложбине, и начальника пожарной части организовать еще четыре бригады метельщиков из числа греческих евреев. Ближе к ночи решил сам доехать до ложбины. По дороге мы попали в аварию — если ее можно было так назвать, одним словом, нас выкинуло на обочину. Я быстро приметил, что мой шофер нервничает больше обычного. Я его спросил, в чем дело. Можешь говорить со всей откровенностью, сказал я.
— Не знаю, ваше превосходительство, — ответил он. — Странно как-то я себя чувствую, мож, потому, что не высыпаюсь.
— Ты что, не спишь по ночам?
— Трудно мне, ваше превосходительство, засыпать, трудно, боже, уснуть-то я пытаюсь, да все как-то не выходит.
Я уверил его, что волноваться не о чем. Затем он снова вывел авто на дорогу, и мы продолжили движение. Приехав на место, я взял фонарик и ступил на ту призрачную тропу. Похоже, из окрестностей ложбины сбежали все животные. Я подумал, что, начиная с этого момента, тут воцарились насекомые. Мой шофер пусть и неохотно, но следовал за мной. В какой-то момент он стал насвистывать, но я приказал ему молчать. На первый взгляд ложбина совершенно не изменилась с моего первого приезда.
— А яма? — спросил я.
— Вон там, — показал шофер пальцем куда-то в сторону, в темноту в конце лощины.
Я решил воздержаться от дальнейшего обследования и вернулся домой. На следующий день отряд добровольцев (я строжайше следовал правилу заменять одних людей на других, из соображений ментальной гигиены) вернулся к работе. К концу недели исчезли восемь бригад метельщиков — в общей сложности, восемьдесят греческих евреев, но после воскресного отдыха возникла новая проблема. Люди начали жаловаться: мол, какая тяжелая у них работа. Из фермеров-добровольцев, которых поначалу было шесть, остался только один. Местные полицейские твердили о нервном срыве, и, когда я попытался воодушевить их, сразу понял: да, у них действительно плохо с нервами. Люди с моей работы либо уклонялись от активного участия в операции, либо слегли с разными внезапными болезнями. Да и мое собственное здоровье, как я обнаружил однажды утром за бритьем, тоже оставляло желать лучшего.
Я, тем не менее, попросил их сделать последнее усилие, и утром — впрочем, со значительным опозданием — они повели еще две бригады метельщиков в ложбину. Я их ждал — и не мог работать. Попытался — без толку. В шесть вечера, когда уже стемнело, они вернулись. Я слышал, как они орут песни на улице, слышал, как прощаются, и понял, что большинство из них пьяны. Я не мог им поставить это в вину, разумеется.
Шеф полиции, один из моих секретарей и шофер поднялись в кабинет, где я, предчувствуя самое худшее, сидел и ждал. Помню, они сели (а шофер остался стоять у двери), и я понял: безо всяких объяснений видно, насколько и в какой степени порученное дело изматывало их. Надо что-то предпринять, сказал я.
Ту ночь я провел вне дома. Проехал в тишине по городку, а шофер вел машину, покуривая сигарету, которую я же сам ему и вручил. В какой-то момент я, завернувшись в одеяло, уснул на заднем сиденье машины, и мне приснилось, что мой сын кричит: «Вперед! Вперед! Только вперед!»
Я проснулся и понял, что окоченел. В три часа ночи заявился в дом к мэру. Поначалу никто мне не открывал, и я едва не выбил дверь ногой. Затем услышал чей-то крадущийся шаг. Это был мэр. Кто это? — спросил старый интриган. Той ночью мы проговорили до самого утра. В следующий понедельник полицейские не вывели бригады метельщиков за черту города — они стали ждать детишек-футболистов. В общем, мне привели пятнадцать детей.
Я приказал привести их в актовый зал мэрии и там, в присутствии секретарей и шофера, обратился к ним. Когда я их увидел — бледненьких, тощих, изнывающих без футбола и алкоголя, — мне стало их жалко. Не на детей они были похожи, а на скелеты детей, заброшенные рисунки — воля и кости, на чем только жизнь держится…
Я сказал, что все получат в избытке вина, а еще будут хлеб и сосиски. Они никак не отреагировали. Тогда я повторил то, что говорил о вине и еде, и добавил, что, возможно, еще останется, чтобы принести домой. Я принял их молчание за знак согласия и отправил в ложбину, они ехали в кузове грузовика вместе с пятью полицейскими и грузом из десяти ружей и пулемета, который, как мне сообщили, заклинивал при первой возможности. Потом я приказал, чтобы оставшиеся в городке полицейские в сопровождении четырех вооруженных фермеров (этих я заставил участвовать в мероприятии под угрозой разоблачения систематического мошеннического ухода от обязанностей, возложенных на них государством) привели в ложбину три полные бригады метельщиков. Также я приказал, чтобы в тот день из старого кожевенного завода ни под каким предлогом никого не выпускали.
В два часа пополудни вернулись полицейские, что отвели евреев в ложбину. Все пообедали в баре при станции, и уже в три они снова отправились на место, конвоируя еще тридцать евреев. В десять вечера вернулись все: сопровождающие лица, пьяные дети и полицейские, которые, в свою очередь, сопровождали и наставляли в деле владения оружием детей.
Все прошло хорошо, сказал мне один из секретарей, дети поработали на совесть, и те, кто хотел смотреть, — смотрели, а кто не хотел — те отходили и возвращались, когда все уже заканчивалось. На следующий день я велел распустить среди евреев слухи, что всех перевозят — маленькими группами за неимением средств — в трудовой лагерь, приспособленный для их проживания. Затем поговорил с группой польских матерей, которых мне не составило труда успокоить, и, не выходя из кабинета, быстро организовал отправку в лощину еще двух групп евреев, в каждой по двадцать человек.
Но проблемы возобновились, когда снова пошел снег. Один из секретарей меня проинформировал, что вырыть новые могилы в ложбине уже не получается. Я ответил, что это невозможно. В конце-то концов, в чем заключается главный вопрос? В том, как были выкопаны могилы! Горизонтальные вместо вертикальных, по ширине ложбины, а не в глубину. Я организовал группу сотрудников и вознамерился в тот же день решить вопрос. Снег скрыл все следы — в ложбине ничего не напоминало о евреях. Мы начали рыть яму. Через короткое время старый фермер по имени Барц закричал, что в земле что-то есть. Я пошел посмотреть. Действительно, там что-то было.
— Копать дальше? — спросил Барц.
— Не несите чуши, — ответил я, — заройте обратно, пусть остается, как было.
И каждый раз, когда кто-то что-то находил, все повторялось по новой. Прекратите копать. Заройте обратно. Идите и копайте в другом месте. И вообще, помните: речь не о том, чтобы найти, речь о том, чтобы не найти. Но все мои люди, один за другим, постоянно находили что-то, и да, как и сказал мой секретарь, выходило, что на дне лощины не осталось места ни для чего больше.
Тем не менее, мое упорство принесло нам победу! Мы нашли пустое место и туда-то я и отправил работать всех моих людей. Приказал им копать глубже, все глубже и глубже, и еще глубже, словно бы мы хотели докопаться до са´мого ада, а также я лично озаботился тем, чтобы могила была широкая, как бассейн. Уже ночью при свете фонарей мы наконец-то закончили работы и уехали. На следующий день из-за плохой погоды смогли отвести в ложбину только двадцать евреев. Дети напились как никогда. Некоторые даже на ногах стоять не могли, других рвало на обратном пути. Грузовик, на котором они ездили, высадил их на главной площади городка, недалеко от моей работы, и многие так и остались там, под ротондой, — и стояли, обнявшись, снег все падал и падал, а они мечтали о своих алкогольных футбольных матчах.
На следующее утро пятеро детей выказывали типичную картину воспаления легких, а остальные, кто-то больше, а кто-то меньше, оказались в жалком состоянии, в котором о работе не могло быть и речи. Когда я приказал шефу полиции заменить детей на наших людей, тот поначалу поупирался, а потом все-таки послушался. Тем вечером ликвидировали восемь евреев. Мне показалось, что этого слишком мало, я ему так прямо и сказал. Их было восемь, ответил он, но казалось, что восемьсот. Я посмотрел ему в глаза и все понял.
И сказал, что надо подождать, пока польские дети выздоровеют. Однако злая удача так и продолжала нас преследовать, несмотря на все наши усилия заклясть ее. Двое польских детей умерло от воспаления легких, и в агонии они метались в бреду, поминая, как сказал местный врач, футбол под снегом и белые ямы, в которых исчезали и мячи, и игроки. Я посочувствовал матерям и отправил им немного копченой грудинки и корзину с картошкой и морковью. Затем принялся ждать. Дождался, пока весь снег не выпал. Дождался, пока замерзну как следует. И однажды утром поехал в ложбину. Там снег был мягким, даже слишком мягким. Несколько секунд мне казалось, что я иду через тарелку со сливками. А когда подошел к краю и посмотрел вниз, понял, что природа сделала свою работу. Замечательно. Никаких следов, только снег. Потом, когда погода улучшилась, бригада польских детей возобновила свою работу.