И вот тогда появляются вражеские войска. Для них пройти по этой серой, как асфальт, территории, изъязвленной сплошными кратерами, что еще дымятся, — опыт, не лишенный некоторой ужасности. Из зверски перепаханной земли время от времени встает немецкий солдат с безумными глазами. Некоторые сдаются, плача. Другие, парашютисты, ветераны вермахта, некоторые батальоны пехоты СС, открывают огонь, пытаются восстановить цепь управления, сдержать натиск противника. По некоторым из этих солдат, самых неустрашимых, видно, что они пили. Среди них, без сомнения, находится и парашютист Микки Биттнер: его рецепт от любого вида бомбардировки именно таков — пить шнапс, пить коньяк, пить водку, пить граппу, пить виски, пить что угодно крепкое, да хоть вино, если ничего другого нет, ибо это способ избежать гула — или спутать гул самолетов с шумом в голове, где ворочается и пульсирует пьяный мозг.
Затем Микки Биттнер захотел узнать, о чем роман Арчимбольди, и первый ли это роман, и есть ли у Бенно публикации. Арчимбольди ответил, что это его первый роман, и в общих чертах рассказал, о чем он. А почему бы и нет, сказал Биттнер. И тут же добавил: но в этом году мы не сможем его опубликовать. А затем сказал: естественно, никакого задатка не будет. И уточнил: мы дадим вам пять процентов с продаж, это более чем справедливо. И далее признался: в Германии уже не читают, как раньше, сейчас головы у людей заняты более практичными вещами. И тогда Арчимбольди понял: этот тип просто болтает, и, возможно, все эти говнюки-парашютисты, псы Штудента, тоже просто болтали, лишь бы услышать свой голос и убедиться, что никто их — пока — не повесил.
В течение нескольких дней Арчимбольди ходил и думал, что Германия более всего нуждается в гражданской войне.
Он абсолютно не верил в то, что Биттнер, который, естественно, ничего не смыслил в литературе, опубликует его роман. Бенно нервничал, у него пропал аппетит. Он практически не читал, а то, что читал, его так будоражило, что, едва открыв книгу, он тут же ее закрывал, ибо начинал дрожать и чувствовал непреодолимое желание выйти на улицу и походить. Любовью он продолжал заниматься, хотя временами, прямо посреди акта, уносился на другую планету, на заснеженную планету, где заучивал наизусть тетрадь Анского.
— Ты где? — спрашивала Ингеборг в таких случаях.
Даже голос любимой женщины доносился до него словно бы издали. Прошло несколько месяцев, ответа он так и не получил — ни отрицательного, ни положительного; тогда Арчимбольди сам пошел в издательство и попросил пустить его к Микки Биттнеру. Секретарша сказала, что господин Биттнер сейчас занимается импортом-экспортом товаров первой необходимости и его достаточно затруднительно застать в редакции, которая продолжает быть его издательством, естественно, — хотя он туда практически не заходит. Арчимбольди, тем не менее, продолжил настаивать и в конце концов получил адрес нового офиса Биттнера в предместье Кельна. В районе старинных фабрик девятнадцатого века над складом большегрузных товаров находился офис новой компании Биттнера; впрочем, там он его тоже не застал.
На его месте сидели три ветерана-парашютиста и секретарша с волосами, окрашенными в платиновый цвет. Парашютисты проинформировали его, что Микки Биттнер сейчас в Амстердаме, заключает сделку о доставке партии бананов. Затем все расхохотались, и Арчимбольди не сразу понял, что смеются над бананами, а не над ним. Затем парашютисты заговорили о кино, которым очень увлекались, и секретарша тоже увлекалась, а еще они спросили Арчимбольди, на каком фронте он был и в каком роде войск, на что Арчимбольди ответил, что на востоке, только на востоке, в пехоте на конной тяге, хотя в последние годы ни разу не видел ни мула, ни лошади. Парашютисты же, в противоположность ему, сражались всегда на западе: в Италии, Франции, а один — на Крите; и у них был этот космополитический лоск ветеранов Западного фронта: выглядели они как завсегдатаи игорных домов и вечеринок, ценители хороших вин, люди, что входили в бордель и знали всех шлюх по имени, — словом, вид, который был совершенно противоположен тому, что отличал ветеранов Восточного фронта: те больше походили на живых мертвецов, зомби, обитателей кладбищ, солдат без глаз и ртов, но с членами, подумал Арчимбольди, ибо пенис, сексуальное желание, к несчастью, — последнее, что покидает человека, а должно быть наоборот, но нет, человек продолжает трахаться, трахать себя или других, что в конце концов оборачивается одним и тем же, причем до самого последнего вздоха: так солдат, оказавшийся под завалом из трупов, под трупами и снегом, вырыл положенной по регламенту саперной лопаткой пещерку и, чтобы убить время, дрочил, все смелее и смелее, ибо страх и удивление первых моментов ушли и остались лишь страх смерти и скука, и вот чтобы избавиться от скуки он и мастурбировал, сначала робко, словно бы соблазняя хорошенькую пастушку или сборщицу фруктов, а дальше все с большей и большей решимостью, пока наконец не удовлетворил себя полностью, и так он просидел две недели в своей пещерке из трупов, экономя еду и ни в чем себя не ограничивая в сексуальном смысле, и неистовые желания эти его не ослабляли, наоборот, казалось, солдат пил собственную сперму или, сойдя с ума, отыскал забытую дорогу к психическому здоровью; и когда немецкие войска контратаковали и нашли его, произошло нечто необычное, подумал Арчимбольди: солдаты, которые освободили его от дурно пахнущих трупов и накопившегося снега, сказали, что откопанный пах чем-то странным, в смысле, от него не пахло ни потом, ни говном, ни мочой, не пах он ни гнилью, ни червями, наоборот, выживший солдат пах хорошо — сильно, да, но чем-то хорошим, похожим на дешевый, венгерский или цыганский одеколон с легким ароматом йогурта, и еще, пожалуй, с легким ароматом корешков, причем доминирующим ароматом был, кстати, не запах йогурта и кореньев, а нечто другое, удивившее всех, кто там был и растаскивал и распинывал трупы, чтобы отправить их с передовой и по-христиански похоронить, запах, который разделял воды, подобно Моисею перед Красным морем, дабы данный солдат, который едва мог держаться на ногах, смог бы пройти — куда, кстати? — да все это знали, в тыл, причем явно прямиком в дом сумасшедших.
Парашютисты были неплохими людьми и пригласили Арчимбольди поучаствовать в одном деле, с которым следовало разобраться прямо сегодняшним вечером. Арчимбольди спросил, когда все закончится, — он не хотел потерять свою работу в баре; а парашютисты заверили его, что к одиннадцати вечера управятся. Так что они договорились встретиться в восемь вечера в баре рядом с вокзалом, и на прощание секретарша ему подмигнула.
Бар назывался «Желтый соловей», и Арчимбольди тут же бросилось в глаза то, что все парашютисты пришли в кожаных черных куртках, очень похожих на его собственную. Работа состояла в том, чтобы очистить часть вагона от груза американских переносных плиток. Рядом с вагоном, стоявшим на дальних путях, они встретились с американцем, тот сначала потребовал деньги, пересчитав их все до последней купюры, а затем предупредил голосом усталого воспитателя детского сада для дебилов, что можно выгружать только из этого вагона, а из других — нет, и что из этого вагона можно выносить только коробки с надписью «ПП».
Он говорил на английском, и один из парашютистов ответил ему на английском: мол, не беспокойтесь. Потом американец растворился в темноте, и другой парашютист появился из темноты с грузовичком с потушенными фарами, а потом они вскрыли замок на вагоне и принялись за работу. Через час все уже завершилось, и двое парашютистов залезли в кабину, а Арчимбольди и третий парашютист устроились сзади в тесноте за коробками. Ехали они по кружным улицам, иногда даже неосвещенным, а потом наконец добрались до офиса Микки Биттнера в предместье. Там их ждала секретарша с термосом горячего кофе и бутылкой виски. Разгрузив добычу, все поднялись в офис и принялись говорить о генерале Удете. Парашютисты, мешая кофе с виски, стали вспоминать исторические моменты, которые в этом случае были также воспоминаниями о собственной храбрости, сдобренными смешками: мол, я во всем разочаровался, меня не проймешь, не надуришь, я знаю человеческую природу, это беспрерывное столкновение воль, а мои воспоминания об исторических моментах написаны огнем, и они — мое единственное богатство, и вот они стали вспоминать Удета, генерала Удета, аса авиации, покончившего с собой из-за клеветы Геринга.
Арчимбольди особо не знал, кто такой Удет, а спрашивать не стал. Имя было знакомо — и таких имен было в достатке, — но ничего конкретного в памяти не вызывало. Двум парашютистам случилось как-то увидеть Удета, и они его всячески превозносили.
— Один из лучших людей в люфтваффе.
Третий парашютист слушал их и покачивал головой, не слишком-то доверяя тому, что утверждали его товарищи, но в то же время не решаясь вступить с ними в спор, а Арчимбольди слушал все это с испугом: он-то был уверен, что во время Второй мировой войны была куча причин, чтобы самоубиться, но уж точно не из-за сплетен, запущенных таким уродом, как Геринг.
— Значит, этот Удет покончил с собой из-за салонных интриг Геринга? — сказал он. — Значит, этот Удет покончил с собой не из-за лагерей смерти, не из-за резни на фронте и не из-за обращенных в пепел городов, а из-за того, что Геринг заявил, что тот — бестолочь?
Трое парашютистов посмотрели на него так, словно видели в первый раз, однако без излишнего удивления.
— Возможно, Геринг был прав, — сказал Арчимбольди, наливая себе виски и прикрывая ладонью кружку, куда секретарша попыталась плеснуть кофе. — Возможно, этот Удет и впрямь был бестолочью. Возможно, этот Удет на самом деле был клубком раздерганных нервов. Возможно, этот Удет был пидорасом — как и все немцы, которые позволили Гитлеру оттрахать себя в задницу.
— Ты что, австриец? — спросил его один из парашютистов.
— Нет, я немец, как и вы, — ответил Арчимбольди.
Некоторое время парашютисты сидели и молчали, словно бы спрашивая себя: убить этого типа или просто отмутузить? Но Арчимбольди сидел очень уверенный в себе, кидая на них время от времени полные ярости взгляды,