Выйдя из комнаты, он уселся на краешек дивана, занятого женщинами — те перебрасывались односложными репликами. Когда Розалинд вручила ему чашку с кофе, он спросил, когда умерла ее мать. Этим вечером, спокойно ответила она. А от чего умерла? Возраст, улыбнулась Розалинд. Вернувшись домой, Фейт обнаружил, что так и держит в руках чашку с кофе. Он хотел вернуться в квартиру соседки, но подумал, что лучше будет отложить это на завтра. Кофе не лез в горло. Он оставил чашку рядом с кассетами и урной с пеплом матери, а потом включил телевизор, потушил свет и вытянулся на диване. Звук выключил.
Следующим утром, открыв глаза, Фейт увидел экран телевизора — показывали какой-то мультик. Стая крыс бегала по городу и беззвучно голосила. Он взял пульт и переключил канал. Попав на новости, слегка прибавил громкость и поднялся с постели. Умыл лицо и шею, а когда вытерся, понял, что это висящее в ванной полотенце — скорее всего, последнее полотенце, до которого дотрагивалась мать. Он его понюхал, но не почувствовал никакого знакомого запаха. На полке в ванной стояло несколько коробок с лекарствами и несколько баночек увлажняющих и противовоспалительных кремов. Он позвонил на работу и попросил дать трубку начальнику отдела. В офисе сидела лишь его соседка по столу, и с ней-то он и поговорил. Сказал, что не придет, потому что через несколько часов должен отправиться в Детройт. Коллега сказала, что она в курсе, и пожелала ему удачи.
— Вернусь через три или четыре дня, — сказал он.
Потом повесил трубку, разгладил рубашку, надел пиджак, посмотрел в зеркало рядом с входной дверью и попытался — безуспешно — прогнать апатию. Время возвращаться к работе. Положив ладонь на ручку двери, Фейт вдруг застыл и задумался: а не отнести ли домой этот вазон с пеплом? Нет, лучше сделать это по возвращении, подумал он и открыл дверь.
Дома он пробыл ровно столько, чтобы сунуть в сумку досье Барри Симена, несколько рубашек, носков и трусов. Потом сел на стул и понял, что нервничает. Попытался успокоиться. Выйдя на улицу, заметил, что идет дождь. Мимо проезжали такси — ни одного свободного. Фейт повесил сумку на плечо и стал прохаживаться по краю тротуара. Наконец перед ним остановилась машина. Закрывая дверь, он вдруг услышал что-то похожее на выстрел. Квинси спросил таксиста, не слышал ли он то же самое? Но таксист оказался латиноамериканцем со скверным английским.
— В Нью-Йорке каждый день слышишь что-то фантастическое.
— В смысле — фантастическое? — спросил Фейт.
— В этом самом смысле, фантастическое.
Через некоторое время Фейт уснул. Время от времени он открывал глаза и смотрел на здания, в которых, похоже, никто уже не жил, и серые авеню, вымоченные дождем. Потом закрывал глаза и снова засыпал. Проснулся, когда таксист спросил, в каком терминале Фейт желает высадиться.
— Лечу в Детройт, — сказал он и снова уснул.
Впереди двое пассажиров разговаривали о призраках. Фейт не видел лиц, но ему показалось, что они уже в возрасте, им по шестьдесят или по семьдесят лет. И попросил принести ему апельсиновый сок. Стюардесса была блондинкой лет под сорок, на воротнике у нее виднелось пятно, которое она пыталась закрыть белым форменным платком, но не сумела — в запарке платок съехал вниз. На соседнем кресле сидел чернокожий с бутылкой воды. Фейт открыл сумку и вытащил досье Симена. Пассажиры впереди уже говорили не о призраках, а о ком-то по имени Бобби. Этот Бобби проживал в Джексон-три, штат Мичиган, и у него был домик на озере Гурон. И вот однажды этот Бобби плыл в лодке, а она возьми и затони. Тогда он ухватился за бревно, которое плавало в озере, — чудесное! Чудесное бревно! — и принялся ждать, пока не рассветет. Но ночью вода становилась все холоднее и холоднее, и Бобби сильно подмерз, и силы его были на исходе. Он слабел с каждой минутой, попытался привязать себя к бревну ремнем, но, сколько ни старался, ничего не вышло. В пересказе это выглядит просто, но на самом деле очень трудно привязать самого себя к бревну-топляку. Тогда Бобби смирился, подумал о близких (тут пассажиры упомянули какого-то Джига — это с тем же успехом могло быть имя друга, собаки или одомашненной лягушки) и изо всех сил вцепился в бревно. И вдруг увидел в небе свет. Он наивно решил, что это посланный искать его вертолет, и закричал. Тем не менее он вдруг понял, что не слышит шума лопастей — значит, этот свет в небе не вертолет… Через несколько секунд он понял — это самолет. Огромный пассажирский лайнер, который сейчас свалится прямо туда, где он барахтается в обнимку с бревном. Куда девалась его усталость! Самолет пролетел прямо у него над головой. Лайнер горел. И рухнул в озеро буквально в трехстах метрах от него. Послышались два (или больше) взрыва. Тут Бобби захотелось подплыть поближе к месту катастрофы, так он и сделал: погреб, но очень медленно — уж больно тяжело управляться с бревном в качестве спасательного круга. Самолет развалился на две части, одна из них еще держалась на плаву. Пока Бобби греб, она медленно погружалась в темные воды озера. А потом прилетели вертолеты спасателей. Нашли они только Бобби, и почувствовали себя обманутыми, когда тот сообщил, что не летел в самолете, а потерял лодку, пока ловил рыбу. Так или иначе, на некоторое время он стал знаменитостью, сказал тот, кто рассказывал эту историю.
— И он до сих пор живет в Джексон-три? — спросил его собеседник.
— Нет, он, по-моему, сейчас живет в Колорадо, — ответили ему.
А потом они заговорили о спорте. Сосед Фейта выпил всю воду и тихонечко рыгнул, прикрывая рот ладонью.
— Вранье, — тихо сказал он.
— Что-что? — переспросил Фейт.
— Вранье, вранье, — повторил сосед.
Понятно, сказал Фейт и, развернувшись к нему спиной, принялся наблюдать в иллюминатор за тучами, которые походили на соборы или на крохотные игрушечные церквушки, забытые в лабиринте каменоломни, где добывали мрамор, — каменоломни в сто раз большей, чем Большой каньон.
В Детройте Фейт арендовал машину и, проштудировав выданную агентством карту, направился в район, где жил Барри Симен.
Дома он его не застал, но какой-то мальчик сказал, что Барри постоянно сидит в баре «Питс» недалеко отсюда. Здесь жили, похоже, одни пенсионеры, ранее трудившиеся на заводах «Форд» и «Дженерал моторз». Он шел по улице и разглядывал здания: все пяти- или шестиэтажные, а на лестницах сидели одни старики, и они же выглядывали из окон и курили, опершись локтями о подоконник. Впрочем, время от времени на перекрестках ему попадались детишки — мальчишки, сбившись в кучку, болтали, а девочки прыгали через веревочку. Запаркованные машины были так себе и не последних моделей, но видно было, что за ними хорошо ухаживают.
Бар находился рядом с заросшим сорняками и полевыми цветами пустырем, где еще виднелись развалины дома, который некогда здесь стоял. На боковой стене соседнего здания Фейт приметил любопытное граффити. Круглое, как часы, а там, где должны быть цифры, красовались сценки с людьми, работающими на заводах Детройта. Двенадцать сценок, изображающих двенадцать этапов производственного процесса. Тем не менее, в каждом рисунке появлялся один и тот же персонаж: черный подросток или черный мужчина, высокий и изможденный, который еще не расстался (или не желал расставаться) с детством, одетый каждый раз в другую одежду, которая тем не менее всегда казалась ему слишком маленькой; у него была особая роль, на первый взгляд комическая: вот, мол, чувак, сейчас ты повеселишь нас, однако стоило приглядеться, как выходило — нет, не только для смеха он тут нужен. Все это казалось произведением безумного художника. Последней картиной безумца. В центре часов, где сходились все картинки, какими-то желатиновыми буквами было выписано одно слово — «страх».
Фейт вошел в бар. Присел на табурет у стойки и спросил у бармена, кто, какой художник писал картину на стене. Официант — огромный негр под шестьдесят, с исполосованной шрамами физиономией, — сказал, что не знает, и пробормотал:
— Какой-то парень с района, наверно.
Фейт попросил пиво и оглядел бар. Симена среди клиентов он не узнал. Взяв бокал с пивом, громко спросил, не знаком ли тут кто-нибудь с Барри Сименом.
— А кто спрашивает? — откликнулся невысокий мужичок в футболке с «Пистонз» и небесно-голубом джинсовом пиджаке.
— Оскар Фейт. Из журнала «Черный рассвет», Нью-Йорк.
Официант подошел и спросил, правда ли, что он журналист.
— Журналист я, журналист. Из «Черного рассвета».
— Братан, — сказал, не поднимаясь из-за стола, невысокий тип, — у твоего журнала не название, а говно. — Два дружка, игравших с ним в карты, заржали. — Я лично вот уже по горло сыт рассветами, — продолжил коротышка, — почему бы братишкам из Нью-Йорка не замутить что-нибудь вечером — так будет лучше, во всяком случае, в этом сраном районе.
— Когда вернусь, обязательно передам. Я только репортажи пишу.
— Барри Симен сегодня не пришел, — проговорил старик, который, как и Фейт, сидел за стойкой.
— Заболел, наверное, — сказал кто-то другой.
— Точно, я что-то такое слышал, — сообщил старик у стойки.
— Я подожду его, — сказал Фейт и допил пиво.
Официант облокотился о стойку рядом с ним и сказал, что когда-то был боксером.
— Последний бой у меня был в Асинас, в Южной Каролине. Я против белого парнишки. И как ты думаешь, кто победил?
Фейт посмотрел ему в глаза, с непроницаемым видом пожевал губами и попросил еще пива.
— Я тогда четыре месяца менеджера своего не видел. Так что мы вдвоем с тренером, стариком Джонни Терки, объезжали городки в Южной Каролине и Северной Каролине и селились в самые поганые гостиницы. Нас обоих пошатывало: меня — от ударов, а старика Терки — от возраста, ему больше восьмидесяти было. Да, восьмидесяти, может, восемьдесят три ему было. Иногда перед сном, уже погасив свет, мы с ним спорили. Терки твердил, что ему только-только восемьдесят стукнуло. А я ему так — да восемьдесят три тебе. Бои, естественно, были все купленные. Хозяин сказал мне: типа, вот, в пятом раунде ляжешь. А в четвертом пусть тебя малехо поколотят. Тогда мне заплатят вдвое против обещанного — а обещали не слишком много. Я все это Терки рассказал за ужином. А он мне: да пожалуйста, никаких проблем. Вообще никаких. Проблема же в том, что эти типы обычно никогда не выполняют свои обещания. Поэтому сам решай. Вот так он мне ответил.