Правда, за счет абонента позвонил из «Соноры Резорт» в редакцию и попросил соединить его с заведующим спортивного отдела. Женщина, которая взяла трубку, сказала, что никого нет.
— Все кабинеты пусты, — добавила она.
Голос у нее был хрипловатый и жалостливый, и говорила она не как нью-йоркская секретарша, а как крестьянка, которая только что пришла с кладбища. Эта женщина на собственном опыте знает, что такое планета мертвых. И сама не знает, что говорит. Так показалось Фейту.
— Я перезвоню позже, — сказал он и повесил трубку.
Он ехал следом за машиной с мексиканскими журналистами, которые хотели взять интервью у Меролино Фернандеса. Мексиканский боксер устроил штаб-квартиру на ранчо в пригороде Санта-Тереса, и без помощи этих репортеров найти его было практически невозможно. Они проехали через дальний район, где неасфальтированные улицы сплетались в паутину, а электричество отсутствовало. Иногда, объезжая выгоны и пустыри, заваленные мусором из окрестных лачуг, Фейт все думал — вот-вот вырвемся из города, но на пути тут же вставал другой район, еще древнее на вид, с кирпичными домами, вокруг которых выросли картонные халупы с цинковыми заплатами, возведенные из обрывков старых коробок, которые сопротивлялись солнцу и дождю и с течением времени вовсе окаменели. Там даже полевые цветы отличались, даже мухи, казалось бы, принадлежали другому мушиному виду. Потом под колесами образовалась дорога — черная, грунтовая, маскировавшаяся у горизонта под черное небо. Она шла параллельно оросительной канаве, по обочинам росли пыльные деревья. Появились первые изгороди. Дорога сузилась. Похоже, по этой тропе повозки ездят, подумалось Фейту. На самом деле следы от тележных колес без труда различались, но, возможно, они остались от проезжавших старых грузовиков, возивших скотину.
Ранчо, где устроился Меролино Фернандес, выглядело так: три низких вытянутых дома вокруг двора из пересохшей и твердой земли, утрамбованной до состояния цемента; в середине установили не слишком устойчивый ринг. Когда они подъехали, ринг был пуст, а на дворе обнаружился лишь один человек — тот спал в плетеном кресле и проснулся от рокота двигателей. У чувака лицо испещряли шрамы, а сам он был просто огромным и мясистым. Мексиканские журналисты его знали и принялись с ним болтать. Звали его Виктор Гарсия, и на правом плече его красовалась татуировка, вызвавшая любопытство Фейта: на ней был изображен со спины обнаженный человек, преклонивший колени в атриуме церкви. Вокруг него летало в темноте по меньшей мере с десяток ангелов с отчетливо женскими формами — как бабочки, привлеченные светом молитвы кающегося грешника. Все вокруг было погружено во тьму и ничего, кроме размытых форм, не просматривалось. Татуировка вышла неплохая, но почему-то казалось, ее набили в тюрьме, и мастеру хватило опыта, но не хватило элементарных инструментов и чернил; и еще сюжет странно бередил душу. Фейт спросил у журналистов, кто это, и ему ответили, что это один из спарринг-партнеров Меролино. Потом к ним вышла женщина с прохладительными напитками и холодным пивом — наверняка наблюдала за гостями из окна.
А еще чуть позже появился менеджер мексиканского боксера — весь в белом: в белой рубашке и в белом же свитере. Он спросил, предпочитают ли они взять интервью у Меролино до или после тренировки. Как скажете, Лопес, сказал один из журналистов. Вам что-нибудь из еды принесли? — спросил менеджер, пока они рассаживались вокруг пива и лимонадов. Журналисты покачали головами: нет, мол, и менеджер, не вставая с места, отправил Гарсию на кухню за каким-нибудь аперитивом. Гарсия еще не вернулся, когда они увидели Меролино — тот возвращался по теряющейся в пустыне тропке, а за ним шел черный чувак в спортивном костюме; он пытался говорить по-испански, но вылетали у него изо рта сплошные ругательства. Во дворе ранчо они ни с кем не поздоровались и прошли прямо к водоему из цемента — там принялись умываться и обливаться, усердно поднимая ведро за ведром воды. И только тогда, не вытершись и не надевая футболок, они подошли поздороваться.
Негр был из Оушенсайда, Калифорния, — во всяком случае, там он родился, а потом рос в Лос-Анджелесе. Звали его Омар Абдул. Работал он спарринг-партнером Меролино и сказал Фейту, что, пожалуй, еще немножко поживет в Мексике.
— Что будешь делать после боя? — спросил Фейт.
— Выживать, — пожал плечами Омар. — Все мы только это и делаем, нет?
— А деньги откуда возьмешь?
— Да откуда угодно. Это ж дешевая страна.
Каждые несколько минут, иногда ни к селу ни к городу, Омар улыбался. Улыбка у него была красивая, а узенькая бородка и щегольски подстриженные усики только подчеркивали это. Но, опять же, каждые несколько минут он корчил злобные гримасы, и тогда бородка и усики приобретали устрашающий вид, выказывая совершеннейшее, но грозное безразличие. Когда Фейт спросил, боксер ли он и выступал ли где-нибудь с боями, тот ответил: мол, да, «приходилось драться», но до дальнейших объяснений не снизошел. Еще Фейт спросил, есть ли, по его мнению, у Меролино Фернандеса шанс победить, и тот ответил, что этого не узнаешь, пока не прозвучит сигнал к окончанию боя.
Пока боксеры одевались, Фейт принялся бродить по земляному двору и разглядывать окрестности.
— На что смотришь? — услышал он вопрос Омара Абдула.
— На пейзаж, — ответил он. — Грустный он какой-то.
Абдул, приставив ладонь ко лбу, оглядел окрестности и потом заметил:
— Ну так мы ж за городом. В это время дня здесь всегда так. Злоебучий пейзаж, только для баб и годится.
— Темнеет, — отозвался Фейт.
— Для тренировки еще достаточно света.
— А что вы делаете по вечерам, когда тренировки заканчиваются?
— Все мы? — уточнил Омар Абдул.
— Да, вся команда, или как вы там себя называете.
— Едим, смотрим телевизор, потом сеньор Лопес отправляется спать, Меролино тоже идет спать, а мы тогда можем тоже пойти спать, или смотреть телик дальше, или пойти погулять по городу — ну ты меня понял, — сказал он с улыбкой, за которой могло скрываться все что угодно.
— Сколько тебе лет? — вдруг спросил Фейт.
— Двадцать два, — ответил Омар Абдул.
Когда Меролино поднялся на ринг, солнце уже почти скрылось на западе и менеджер зажег фонари, запитанные от отдельного (не того, что поставлял электричество в дом) генератора. В углу ринга, опустив голову, неподвижно стоял Гарсия. Он разделся, и на нем теперь болтались черные боксерские трусы до колена. Казалось, он спит. Только когда фонари зажглись, он поднял голову и на несколько секунд задержал взгляд на Лопесе, словно бы ожидая сигнала к действию. Один из журналистов, который все улыбался и улыбался, позвонил в колокол, спарринг-партнер поднял руки и двинулся к центру четырехугольника. Меролино в защитном шлеме кружил вокруг Гарсии, который только время от времени бил левой, стараясь нанести хоть один удар по корпусу. Фейт поинтересовался у одного из журналистов: мол, а что, разве спаррингу не положено выступать в защитном шлеме?
— Положено, а как же, — ответил журналист.
— А почему же он не в шлеме? — удивился Фейт.
— Так его сколько ни бей, хуже не будет. Ты меня понимаешь, да? Он не чувствует ударов. Двинутый на всю голову, понимаешь?
В третьем раунде Гарсия покинул ринг, поднялся Омар Абдул. Парень был гол от пояса и выше, но треники не снял. Двигался он гораздо быстрее своего мексиканского коллеги и без проблем вывертывался всякий раз, когда Меролино пытался зажать его в углу — впрочем, было очевидно: боксер и его спарринг не хотят драться всерьез. Время от времени, не переставая двигаться, они что-то говорили и смеялись.
— Ты что, в Коста-Рике? — спросил его Омар Абдул. — У тебя глаза на жопе, да?
Фейт спросил журналиста, что говорит спарринг-партнер.
— Да ничего особенного, — ответил тот. — Этот сучий сын только ругательства наши выучил…
Три атаки — и менеджер прервал бой и исчез внутри дома вместе с Меролино.
— Их там массажист ждет, — пояснил мексиканский журналист.
— А кто у нас массажист? — спросил Фейт.
— Мы его не видели, он никогда не выходит во двор, он слепой, понимаешь? Слепой от рождения, и целыми днями то на кухне ошивается и ест, то в туалете срет, то в своей комнате на полу валяется и книжки на своем языке для слепых читает, как его там, эй, как он называется?
— Алфавит Брайля, — подсказал другой журналист.
Фейт представил себе, как массажист лежит в совершенно темной комнате и читает — и ему тут же стало как-то не по себе. Наверное, так и выглядит счастье… Над водоемом Гарсия выливал Омару Абдулу ведро воды на спину. Калифорниец подмигнул Фейту и спросил:
— Ну как вам?
— Неплохо, — сказал Фейт любезности ради. — Но мне кажется, Пикетт будет подготовлен гораздо лучше.
— Пикетт? Да он сраный пидор.
— Ты его знаешь?
— Я его видел по телику, пару боев. Он двигаться не умеет.
— Ладно, я-то его вообще никогда не видел, даже по телику, — примирительно сказал Фейт.
Омар Абдул посмотрел на него с удивлением и переспросил:
— Ты не видел ни одного боя Пикетта?
— Нет. На самом деле спец по боксу в нашем журнале умер на прошлой неделе, а у нас с персоналом напряженка, вот и послали меня.
— Ставь на Меролино, — помолчав некоторое время, сказал Омар Абдул.
— Удачи тебе, — сказал Фейт, уходя.
Обратный путь показался короче. Некоторое время он держался вслед за задними фонарями машины одного из журналистов, а потом они припарковались рядом с баром — это случилось уже на асфальтированных улицах Санта-Тереса. Фейт припарковался рядом и спросил, каков план. «Пошли есть», — сказал один из журналистов. Есть Фейту не хотелось, но он согласился выпить с ними пива. Одного из репортеров звали Чучо Флорес, он работал на местную газету и на радиостанцию. Другой, тот самый, что ударил в колокол, когда они были на ранчо, звался Анхелем Мартинесом Месой и работал на спортивную газету в Мехико. Мартинес Меса не отличался высоким ростом, и ему было лет пятьдесят. Чучо Флорес был чуть ниже ростом, чем Фейт, и все время улыбался. Ему было тридцать пять. Между Флоресом и Мартинесом Месой, почувствовал Фейт, сложились отношения как между благодарным учеником и довольно равнодушным учителем. Однако в равнодушии Мартинеса Месы не чувствовалось ни гордыни, ни чувства превосходства — только усталость. Усталость просвечивала во всем: в его манере одеваться (достаточно небрежно) — костюм в жирных пятнах, нечищеные ботинки, и это была полная противоположность его ученику, на котором красовался брендовый костюм, брендовый галстук и золотые запонки на запястьях; и ученик этот, кстати, явно считал себя красавцем и щеголем. Пока мексиканцы поглощали запеченное мясо с жареной картошкой, Фейт думал о татуировке Гарсии. Потом сравнил два одиночества — на здешнем ранчо и дома у матери. Там ведь до сих пор стоит урна с ее прахом. А соседка умерла. Потом ему припомнился район, где жил Барри Симен. И все, что высвечивала память, пока мексиканцы ели, казалось отчаянно грустным.