— Значит, ни одного, бля, братана в этой истории не замешано, — резюмировало начальство.
— Братанов нет, но есть под двести убитых мексиканок, сукин ты сын, — настаивал на своем Фейт.
— Какие там шансы у Каунта Пикетта?
— Засунь своего Каунта Пикетта в свой черный зад, — твердо ответил Фейт.
— Ты его соперника уже видел? — спросил шеф.
— Засунь Каунта Пикетта себе в жопу, ебучий ты пидорас, — сказал Фейт. — И попроси постоять посторожить, я ж вернусь в Нью-Йорк и запинаю его тебе по самые гланды, сукин ты сын.
— Исполняй свой долг и не пизди, черномазый, — напутствовал его начальник отдела.
Фейт повесил трубку.
Рядом с ним, улыбаясь, стояла женщина в джинсах и куртке из грубой кожи. На ней были черные очки, на плече висели брендовая сумка и фотоаппарат. Она походила на туристку.
— Вам интересны убийства в Санта-Тереса? — спросила она.
Фейт посмотрел на нее, и до него не сразу дошло: а она ведь слушала весь этот телефонный разговор.
— Меня зовут Гуадалупе Ронкаль, — сказала женщина и протянула ему руку.
Он пожал ее ладонь, хрупкую и тонкую.
— Я журналист, — сказала Гуадалупе Ронкаль, когда Фейт отпустил руку. — Но я здесь не для того, чтобы писать о боксе. Этот вид боев мне не интересен, хотя я знаю, что некоторые женщины находят бокс очень сексуальным. Но мне он кажется чем-то вульгарным и бессмысленным. Вы так не думаете? Или вам нравится смотреть, как два мужика колотят друг друга?
Фейт пожал плечами.
— Вы не отвечаете мне? Что ж, кто я, в самом деле, чтобы судить о спортивных пристрастиях. На самом деле мне никакой вид спорта не нравится. Ни бокс — я уже объяснила почему, — ни футбол, ни баскетбол, даже легкая атлетика — и та не нравится. Вы, наверное, зададитесь вопросом: что делает эта женщина в гостинице, под завязку набитой спортивными журналистами, почему она не остановилась в другом месте поспокойнее, где не пришлось бы каждый раз за стойкой бара или за столиком в ресторане выслушивать печальные и горькие истории о давно прошедших и позабытых боях? Я вам расскажу — если вы присядете за столик и выпьете со мной.
Пока он шел вслед за ней, в голове мелькнуло: а ведь она наверняка психическая. Или вообще женщина легкого поведения. Но Гуадалупе Ронкаль не походила ни на сумасшедшую, ни на шлюху, хотя на самом деле Фейт представления не имел, как выглядят мексиканские сумасшедшие или шлюхи. Впрочем, как журналистка она тоже не выглядела. Они сели на террасе, откуда открывался вид на строящийся дом десяти этажей или даже выше. Другая гостиница, сообщила женщина равнодушным голосом. Некоторые рабочие, опершись на балки или сидя на сложенных кирпичах, в свою очередь наблюдали за ними — во всяком случае, так показалось Фейту, хотя подтвердить это он бы не смог: фигурки, переходившие с места на место в строящемся здании, отсюда казались слишком маленькими.
— Я, как уже сказала, журналистка, — сказала Гуадалупе Ронкаль. — Работаю на одну из самых крупных газет в Мехико. И остановилась в этой гостинице из страха.
— Чего вы боитесь? — спросил Фейт.
— Всего. Когда занимаешься любой темой, связанной с убийствами женщин в Санта-Тереса, начинаешь бояться всего. Бояться, что побьют. Бояться, что похитят. Бояться, что будут пытать. Естественно, с опытом начинаешь бояться меньше. Но у меня нет опыта. В этом моя проблема — опыта нет. И да, если бы такой термин существовал, я бы назвалась тайной журналисткой. Я знаю про убийства всё. Но все равно — я не эксперт. В смысле, я изучаю тему только с прошлой недели. Я ничего не знала, ничего не писала по этому поводу, и вдруг, ни с того ни с сего, мне на стол хлопнули папку с делами убитых и велели заняться этим делом. Хотите узнать почему?
Фейт согласно кивнул.
— Потому что я — женщина, а женщины не могут себе позволить отказаться от поручения. Естественно, я уже знала, как судьба распорядилась жизнью моего предшественника. Все в газете об этом знали. Это было громкое дело — и вы, наверное, о нем слышали.
Тут Фейт отрицательно помотал головой.
— Его убили, конечно. Он стал слишком глубоко копать, и его убили. Не здесь, в Санта-Тереса, а в столице. Полицейские сказали, что это было обычное ограбление со смертельным исходом. Знаете, как все случилось? Он сел в такси. Такси тронулось. На углу улицы в машину сели двое незнакомцев. Некоторое время они кружили, останавливаясь у банкоматов, и снимали деньги с кредитки моего предшественника, а потом поехали в пригород и истыкали его ножами. Это не первый журналист, который умер из-за того, что писал. В его бумагах я обнаружила сведения о еще двоих. Одна — женщина, диктор на радио, ее похитили в Мехико, и один американский мексиканец, который работал в Аризоне на газету под названием «Ла-Раса», он пропал без вести. Оба занимались расследованием убийств женщин в Санта-Тереса. С диктором я познакомилась на факультете журналистики. Мы никогда не были подругами. Возможно, мы за всю жизнь только двумя словами-то и обменялись. Но я считаю — мы знакомы. Перед тем как убить, ее изнасиловали и пытали.
— Здесь, в Санта-Тереса? — спросил Фейт.
— Нет, в Мехико. У убийц длинные, очень длинные руки, — сказала Гуадалупе Ронкаль сновидческим голосом. — Раньше я работала в отделе местных новостей. Почти никогда не подписывала свои заметки. Меня вообще никто не знал. А когда мой предшественник погиб, ко мне пришли две наши газетные шишки. Пригласили меня пообедать с ними. Естественно, я сразу подумала: напортачила где-то. Или кто-то из них двоих желает со мной переспать. Я их не знала совсем. То есть знала, кто они, но раньше мы никогда не разговаривали. Обед задался на славу. Они были очень корректны и воспитанны, а я — умна и наблюдательна. А лучше бы я им не понравилась. Потому что потом мы вернулись в редакцию и мне сказали, чтобы я шла за ними, что нам нужно переговорить о кое-чем важном. Мы закрылись в кабинете одного из них. Первым делом они спросили, не хочу ли я прибавки к жалованью. Тут уж я подумала: что-то странное происходит. И хотела сказать нет, а сказала — да, и тогда они вытащили бумагу и озвучили цифру, которая полностью отражала мою зарплату в отделе местных новостей, а потом посмотрели мне в глаза и назвали другую цифру — на сорок процентов больше, чем прежняя. Я чуть от радости не подпрыгнула. Затем мне передали материалы, собранные моим предшественником, и сказали, что с этого момента я работаю исключительно над делом о погибших женщинах. Тут я поняла, что, если отступлю, — потеряю вообще все. Еле слышным голоском я спросила: а почему я? Потому что ты, Лупита, у нас очень умненькая, сказал один из них. Потому что тебя никто не знает, сказал другой.
Женщина протяжно выдохнула. Фейт сочувствующе улыбнулся. Они заказали еще виски и еще пива. Рабочие из строящегося здания куда-то подевались.
— Что-то я слишком много пью, — сказала женщина. — С тех пор как прочитала материалы в той папке, злоупотребляю спиртным. Виски злоупотребляю, причем гораздо больше, чем раньше. Злоупотребляю водкой и текилой, а теперь распробовала эту местную сонорскую баканору, и ею теперь тоже злоупотребляю, — сказала Гуадалупе Ронкаль. — И с каждым днем мне все страшнее и страшнее, и временами я теряю контроль над собой. Вы, конечно, слыхали, что вот мы, мексиканцы, ничего не боимся. — Тут она рассмеялась. — Это неправда. Мы очень боимся, просто очень хорошо это скрываем. Когда я приехала в Санта-Тереса, к примеру, то умирала со страху. Летела из Эрмосильо сюда и думала: разобьется самолет? Ну и хрен с ним. Это же, говорят, быстрая смерть. Хорошо еще, один коллега из Мехико дал адрес этой гостиницы. Сказал, что остановится в «Соноре Резорт», чтобы репортаж про бой написать, и что я затеряюсь между кучей спортивных журналистов и никто не посмеет мне сделать что-то плохое. Сказано — сделано. Проблема в том, что бой-то закончится, а я не смогу уехать со всеми журналистами — придется мне еще пару дней в Санта-Тереса посидеть.
— Зачем? — спросил Фейт.
— Мне нужно взять интервью у главного подозреваемого в убийствах. Это ваш соотечественник.
— Я понятия не имел обо всем этом, — проговорил Фейт.
— Как же вы хотели писать об убийствах, а об этом не знали? — спросила Гуадалупе Ронкаль.
— Думал, информацию соберу. Я когда по телефону разговаривал, а вы меня слушали, просил дать немного времени.
— Мой предшественник знал об этом побольше моего. Ему понадобилось семь лет, чтобы в общем разобраться с тем, что здесь происходит. Жизнь — невозможно тоскливая штука, не находите?
Гуадалупе Ронкаль помассировала указательными пальцами виски, словно у нее началась мигрень. Она пробормотала что-то неразборчивое, попыталась позвать официанта, но на террасе сидели только они вдвоем. Ее пробрала дрожь.
— Мне нужно поехать к нему. В тюрьму, — сказала она. — Он главный подозреваемый, ваш соотечественник, он сидит уже несколько лет.
— Как же тогда он может быть главным подозреваемым? — спросил Фейт. — Я так понимаю — убийства ведь продолжаются, нет?
— Мексиканские тайны с чудесами, — ответила Гуадалупе Ронкаль. — Хотите поехать со мной? Поедете со мной вместе, возьмете у него интервью. По правде говоря, и мне будет спокойнее, если со мной поедет мужчина, правда, это совершенно не согласуется с моими идеями, я же феминистка. Вы ничего против феминисток не имеете? В Мексике феминисткой быть трудно. Если деньги есть, не так трудно, конечно, но если речь о среднем классе — то трудно. Поначалу-то нет, конечно, поначалу все просто, в университете вот, к примеру, очень просто, но с годами все становится труднее. Для мексиканцев, чтоб вы знали, главное очарование феминизма — в молодости. Но тут мы быстро стареем. Нас здесь быстро старят. Слава Богу, я еще молода.
— Вы действительно достаточно молоды, — подтвердил Фейт.
— И все равно мне страшно. И мне нужен кто-то, кто поедет со мной. Этим утром я проехала мимо тюрьмы, и у меня чуть истерика не случилась.
— Там так ужасно все?