6-й мехкорпус армии Лелюшенко после того, как он вместе с частями 1-го Белорусского фронта овладел Потсдамом, был направлен теперь в район Михендорф. Ему была поставлена задача наступать на Бранденбург с востока. Развивая наступление, этот корпус столкнулся с частями армии Венка, которые на разных участках все еще пытались прорваться к Берлину. Встреча была, как говорится, незапланированной, но успешной для нас: эти части армии Венка были разбиты и отброшены».
Как видим, 4-й гвардейской танковой армии Лелюшенко опять доставалось: «Мы должны были: во-первых, надежно закрыть пути выхода противника из Берлина на юго-запад; во-вторых, не допустить прорыва в Берлин 12-й армии Венка, пытавшейся деблокировать 200-тысячный гарнизон столицы рейха; наконец, в-третьих, разгромить остатки 9-й армии противника в районе Луккенвальде, – писал командарм. – Надо ли говорить, насколько сложной и трудной была эта задача».
Венк, по описанию Типпельскирха, не просто дрался, но даже одерживал локальные победы. Он полностью оголил западный тыл 12-й армии и утром смог «начать наступление тремя дивизиями из района Бельцига в северо-восточном направлении. Упорное сопротивление русских было быстро сломлено, их вторые эшелоны, не ожидавшие этого удара, смяты… Левый фланг еще в тот же день вышел к Ферху у южной оконечности озера Швилов, куда в поисках спасения отошел гарнизон окруженного Потсдама. Но это успешное наступление исчерпало ударную силу армии… Необходимо было спасти остатки 9-й армии, которой по радио предложили прорываться в направлении Белица». Этот удар Венка 29 апреля в направлении Потсдама Геббельс использовал, чтобы в дневной оперативной сводке сообщить о героической борьбе города, служившего символом борьбы германского народа за свою судьбу против большевизма. Немецкие войска на Эльбе, говорил он, «повернулись спиной к американским войскам, чтобы помочь берлинцам в их грандиозной битве за столицу».
В столице наиболее боеспособные последние подразделения нацистов оказались иностранными – остатки дивизии СС «Нордланд», в которую входили добровольцы из Скандинавских стран и Прибалтики, а также французские эсэсовцы. Они защищали южную часть Вильгельмштрассе. Развалины вокзала Анхальтер и штаб-квартира гестапо на Принц-Альбертштрассе были уже захвачены советскими войсками.
В последней линии обороны было подразделение французской гренадерской дивизии СС «Шарлемань». Ее командир двадцатипятилетний Анри Фене был награжден немецким начальством Рыцарским крестом на не самой торжественной церемонии, организованной в разбитом трамвае при свечах. Это была вторая награда Фене, ранее он заслужил французский Военный крест, защищая Францию в 1940 году.
Рейхстаг обороняла странная смесь отрядов войск СС, гитлерюгенда и моряков, которых ранее доставили самолетами в Берлин по приказу адмирала Дёница.
Генерал Монке, оборонявший правительственный квартал, расскажет, что «днем 29 апреля фюрер в присутствии генерала Кребса, доктора Геббельса и Бормана спросил меня, сколько времени я смогу еще продержаться. На это я ответил, что если я не получу тяжелого, и прежде всего противотанкового, оружия и достаточного количества боеприпасов, то максимум продержусь еще 2–3 дня. Фюрер лишь кивнул и ушел в свою квартиру».
Днем Йодлю из северной ставки удалось связаться по телефону лично с фюрером. Кейтель слушал их разговор через наушники: «Фюрер был очень спокоен и деловит, снова признал правильными мои меры и после доклада Йодлем обстановки даже пожелал лично поговорить со мной. Но из-за сильного треска в телефонном аппарате говорить было невозможно, и разговор прервался. Через несколько минут появился наш начальник связи и доложил, что аэростат, с помощью которого поддерживалась телефонная связь, сбит русскими самолетами, другого не имеется, а потому связь восстановить невозможно».
Кейтель и Йодль в очередной раз меняли командный пункт, который теперь размещался в Доббине – усадьбе нефтяного магната Детердинга. «Прибыв туда около 21 часа, мы еще застали там Гиммлера, он собирался завтра утром выехать оттуда со своим штабом, так что ночевать нам приходилось в большой тесноте. Но зато у нас была связь… На мое имя поступила радиограмма фюрера за его подписью. Она содержала пять вопросов:
“1. Каково положение группы армий “Висла” (прежде – Хейнрици)? 2. Как обстоит дело с наступлением танкового корпуса Штайнера? 3. Что известно о 9-й армии? Связи с ней здесь нет. 4. Где находится 12-я армия (Венк)? Когда начинается наступление через Потсдам? 5. Что делает корпус Хольсте?”
В соответствии с истиной я, нисколько не приукрашивая, доложил о всей серьезности положения и о невозможности теперь освободить Берлин… Под донесением я приписал: “Деблокирование Берлина и создание вновь прохода более невозможно; предлагаю прорыв через Потсдам к Венку, в ином случае – вылет фюрера в южный район. Ожидаю решения”».
Начальник личной охраны фюрера генерал Раттенхубер заметил: «Вечером у всех собравшихся на очередное совещание настроение было подавленное».
Рассказывает руководивший обороной Берлина Гельмут Вейдлинг: «Под обстрелом пулеметов и гранатометов я весь в грязи добрался до имперской канцелярии. Было уже 22 часа 29 апреля. Жизнь в подземном бомбоубежище походила на обстановку командного пункта на фронте… Гитлер, еще более осунувшийся, тупо глядел на лежавшую перед ним оперативную карту. Высказав известное положение о том, что даже самый храбрый солдат не может сражаться без боеприпасов, я настойчиво просил, чтобы Гитлер разрешил начать прорыв…
С горькой иронией в голосе Гитлер сказал:
– Посмотрите на мою оперативную карту. Все здесь нанесено не на основании собственных сведений Верховного командования, а на основе сообщений иностранных радиостанций. Никто нам ничего не докладывает. Я могу приказывать что угодно, но ни один мой приказ больше не выполняется.
Наконец было принято решение, что при дальнейшем отсутствии снабжения с воздуха войска могут прорываться мелкими группами. Однако с условием, что все эти группы должны все же продолжать сопротивление… О капитуляции не может быть и речи».
Последнее сообщение, которое в тот вечер пришло из внешнего мира в бункер, касалось судьбы Муссолини и Клары Петаччи, чьи тела уже были повешены вниз головой на одной из миланских площадей. На Гитлера это известие сильно подействовало.
Фюрер попросил Раттенхубера «собрать у него в приемной руководящих сотрудников ставки и его близких… Гитлер в этот момент производил впечатление человека, принявшего какое-то чрезвычайно важное решение… Я направился к двери выполнять его приказание, Гитлер остановил меня:
– Вы честно служили мне много лет. Завтра ваш день рождения, я хочу сейчас поздравить вас и поблагодарить за верную службу… Я принял решение… Я должен уйти из этого мира.
Я стал говорить о необходимости его жизни для Германии, что есть еще возможность попытаться прорваться из Берлина и спасти его жизнь.
– Зачем? – возразил Гитлер. – Все разбито, выхода нет, а бежать – это значит попасть в руки русских. Никогда бы не было этой страшной минуты, Раттенхубер, и никогда бы я не говорил с вами о своей смерти, если бы не Сталин и его армия. Вы вспомните, где были мои войска… И только Сталин не позволил мне выполнить возложенную на меня свыше миссию.
Из смежной комнаты к нам вышла Ева Браун. Гитлер еще несколько минут говорил о себе, о той роли в истории, которую ему уготовила судьба, и, пожав мне руку, попросил оставить их вдвоем».
Из продолжения рассказа Раттенхубера следовало, что в «приемной Гитлера собрались: генералы Бургдорф и Кребс, вице-адмирал Фосс, личный пилот фюрера генерал Баур, штандартенфюрер Бец, оберштурмбаннфюрер Хегель, личные слуги штурмбаннфюреры Линге, Гюнше и я. Он вышел к нам и сказал буквально следующее:
– Я решил уйти из жизни. Благодарю вас за добросовестную честную службу. Постарайтесь вместе с войсками выйти из Берлина. Я остаюсь здесь.
Прощаясь, он пожал каждому из нас руку и, еле волоча ноги, с поникшей головой ушел к себе.
Спустя несколько минут Гитлер позвал меня, Линге и Гюнше и еле слышным голосом сказал нам, чтобы трупы его и Евы Браун были сожжены.
– Я не хочу, чтобы враги выставили мое тело в паноптикум».
Но, очевидно, что настроение фюрера менялось. Ганна Райч утверждала: «В 1 ч. 30 м. утра 30 апреля Гитлер вошел с белым как мел лицом в комнату Грайма и тяжело сел на край кровати:
– Наша единственная надежда – Венк, и чтобы дать ему возможность прийти, мы должны вызвать все имеющиеся воздушные силы для прикрытия его подхода… Мне только что сообщили, что орудия Венка уже обстреливают русских на Потсдамер-плац. Все имеющиеся самолеты должны быть вызваны на рассвете, поэтому я приказываю вам вернуться в Рехлин и отправить ваши самолеты оттуда. Задача ваших воздушных сил – разбить позиции, с которых русские хотят начать атаку на канцелярию… Если Гиммлер может быть найден – немедленно арестовать его… Никогда изменник не должен наследовать мне как фюрер! Вы должны выйти отсюда, чтобы этого не случилось».
Прощание Райч и Грайма с обитателями бункера было коротким. «Каждый быстро писал последние короткие письма. Каждый давал что-нибудь нам вынести с собой в оставленный мир», – расскажет Райч. Эсэсовцы подали «маленький бронированный автомобиль», который должен был отвезти их к Бранденбургским воротам, около которых был спрятан один «Прадо-96». «Это был последний самолет, который еще имелся… Широкая улица, идущая от Бранденбургских ворот, должна была послужить взлетной площадкой… Старт был дан под градом огня, и когда самолет поднялся до уровня крыш, его поймало множество прожекторов, и сразу посыпались снаряды. Разрывами самолет бросало, как перо, но попало в него всего несколько осколков… Направляясь на север, они через 50 минут прилетели в Рехлин… Грайм сразу дал приказ направить все имеющиеся самолеты на помощь Берлину».
К ночи в бункере скопилось 200–300 раненых, за которыми ухаживали девушки-санитарки. Пришедший в бункер лидер гитлерюгенда Аксман попросил у Бормана разрешение представить Гитлеру 25 девушек, лучших санитарок из госпиталя имперской канцелярии. Гитлер согласился. Около двух часов ночи девушки построились по обеим сторонам коридора в верхнем этаже убежища. Вскоре появился Гитлер.