— Чистая правда, цыпа, — смеется эта скотина, — Забудь. Значит, Рустам отец твоих детей? И кто там у тебя?
Я растерянно смотрю в лист.
— Два парня.
— Круто, цыпа. Поздравляю.
— Что произошло с женой Садаева? — спрашиваю я, отбрасывая лист в сторону, — как она умерла? Ты задаешь мне вопросы, утоли и мое любопытство, что ли.
— Не поднимай эту тему, цыпа, при Рустаме, — странно произносит маньяк, — не стоит. Просто тебе для справки говорю. Его жена уснула со включенным газом. Потом дом взлетел на воздух.
Я молча смотрю, как прыгает стрелка спидометра, пока мы то тормозим на светофорах, то снова набираем скорость. Если вдруг вскроется, что и предыдущие тесты были подделаны, то я вот начну сомневаться, что жена Садаева действительно покончила с собой таким образом.
— Думаешь ты очень громко, цыпа. Если там подделывают тесты — то старое дело снова придется поворошить. Больно много смертей вокруг Садаева за такое короткое время. Одно хорошо: он теперь тебя будет охранять, как тигр. В тебе целых два наследника. Это ценная штука.
— Он требовал сделать аборт, — приподнимаю я бровь, — не очень похоже на желание сберечь двух наследников. Я сомневаюсь в твоих словах.
Машина тормозит на очередном светофоре и маньяк поворачивается ко мне.
— Рано делаешь выводы, мать близнецов. Рустам считал свою бывшую шлюхой, которая пыталась подсунуть ему чужого ребенка обманом. У вас похожие ситуации. Только с ней он был долгое время до ее беременности. Просто необременительные отношения, понимаешь? Потом она пришла и сказала, что случилась ошибочка. Подвело их что-то. Рустам и женился на ней, чтобы не пошли мерзкие слухи. Она неплохой бабой была. Тихой, удобной, даже милой. Ради подобной и исключение сделать можно, поступить по-нормальному.
— Но я-то… — открываю рот я, а маньяк машет рукой.
— Чего «но», блин? Ты приперлась и тоже заявила, что беременна от него. Ему крышу и снесло. Слыш, цыпа, я тебе тут больно много наболтал. Ты же не подведешь папочку и не ляпнешь что-нибудь Садаеву? Это дохрена конфеденциальная фигня.
Я поджимаю в ответ губы. Мне кажется, или эта маньячина начал испытывать ко мне дружеские чувства? С учетом того, что он умудрился залезть в мой рот языком в ту ночь, мне совсем не хочется с ним дружить. Не знаю, как так получилось, но от этого я чувствую себя грязной потаскухой, и мне жутко стыдно. Ходила до двадцати лет невинным цветочком и в одну ночь оторвалась…
— Я ничего не скажу ему. Успокойся, — произношу я и отворачиваюсь к окну. Маньяк тоже возвращается на свое место и машина плавно трогается.
— Рад слышать, цыпа. Ты расслабься. На самом деле Рустам очень добрый и чувствительный человек. Уверен, он раскаивается и плачет ночами из-за того, что тебе наговорил.
— Ты, — округляю я глаза, — прикалываешься сейчас?
— Да, я тебя наебываю, цыпа, — хмыкает маньяк, — у тебя просто больно кислое лицо, словно тебе лимонов в рот напихали. Улыбнись хоть. Садаев на самом деле дикое животное, запомни это и не лезь под горячую руку. Поэтому ты сейчас едешь не в башенки, как полагает принцессе. В другое место. Чтобы не случилось чего ненароком.
«Не случилось чего ненароком». Я передергиваюсь, вспомнив, что где-то там, возле шоссе, несколько мужчин все еще прочесывают дно в поисках выброшенного пистолета. Может уже и осушают болота. Я даже не преставляю, что будет, если именно сегодня они выловят пушку и отвезут ее на экспертизу, а там что-то останется вопреки всему. Мне точно конец. Маньяк окажется дико неправ, убеждая меня, что близнецы внутри меня — очень ценная для Садаева вещь.
— Куда ты меня везешь? — я впервые начинаю понимать, что за окном действительно мелькают непривычные пейзажи. Мы едем совершенно в другую сторону. Отдаляемся от Москва-Сити.
— Увидишь. Тебе понравится, обещаю.
Эпизод 28
Маньяк останавливается на каком-то отшибе, на окраине города. Тормозит возле неприметного дома возле промзоны, за которым в небо упираются мрачные серые трубы заводов.
— Ты здесь живешь? — интересуюсь растерянно я. В ответ слышу насмешливый хрюк.
— Да, цыпа. Прямо вон в тех бараках. Не гони, а? Если б мне пришлось тут жить, работая на Рустама — я предпочел бы мотать дальше срок, а не напрягать булки ради такой херни.
Я замираю, взявшись за ручку двери.
— Так ты не все отсидел? У тебя условно-досрочное? За хорошее поведение или… как вообще? — тихо интересуюсь я. Может, его оправдали? Раз он сейчас гуляет… может быть, я зря считаю его полным мерзавцем и уродом? Возможно ведь, что всплыла ошибка в его деле? Бывает такое.
Маньяк молча глушит машину, выходит из нее, а потом открывает дверь с моей стороны. Он загораживает собой весь солнечный свет, отчего кажется, что надо мной стоит жуткий, черный монстр из кошмаров.
— Какое, нахрен, условно-досрочное, цыпа? У меня пожизненное.
Мои глаза едва не выпрыгивают на мелкую россыпь камней возле машины — настолько сильно я их таращу. Дьявол, пожизненное! Мне даже от шока кажется, что стрекотание кузнечиков вокруг становится совсем оглушительным.
«Тогда какого черта ты сейчас на свободе шляешься, раз у тебя пожизненное?» — мелькает у меня в мыслях, и, видимо, на лице тоже, потому что маньяк криво усмехается.
— Каникулы, цып. Лето почти же на дворе.
— Не гони, — бормочу я, повторяя его слова. Он подает мне руку, и мне приходится схватиться за грубую и жилистую ладонь. От этого маленькие мерзкие мурашки поднимаются по руке до самого плеча. Садаев совсем поехал крышей — держать такого человека в качестве своего цепного пса. И еще поручать ему беременную меня.
Я вылезаю из машины на раскаленный асфальт. Чувствую жар через тонкие подошвы обуви. Пытаюсь вырвать руку, но маньяк какого-то черта ее не отпускает, только сильнее сжимает в ответ.
— Цып, ты меня боишься? — интересуется он, а я шумно выдыхаю. Меня сейчас вытошнит той мерзостью, которую я представила. Боюсь? До дрожи. Перевожу медленно взгляд на руку, которая меня держит и думаю, что десять лет назад она причинила боль невинным людям.
Это существо уже не человек. Что-то другое. Ненормальное.
— Сколько лет было тем девочкам, которых ты убил? — холодно спрашиваю я, поднимая на маньяка взгляд. Хочется закричать, чтобы он отпустил меня, убрал свои грязные руки и держал их при себе, но вряд ли я рискну злить этого гада.
Веселье из глаз маньяка пропадает. Словно кто-то стер с него все нормальные эмоции. Остается опять то самое черное и мрачное болото.
— Им было меньше, чем тебе, — произносит он коротко. Я кривлю губы в усмешке и рывком выдираю руку, отряхивая ее об джинсы.
— Не прикасайся ко мне никогда, — выплевываю это в душный и пыльный воздух, а потом разворачиваюсь и ухожу.
Получается, что он бежал из тюрьмы. Тогда я точно его сдам. Как будет возможность. С потрохами сдам, если попаду однажды в полицию. Запомню на всю жизнь, что убийцы иногда бывают очень милыми и местами даже галантными людьми.
Последние слова про прикосновения я произнесла на нервах, не сумев сдержать чувство отвращения. Не знаю, насколько я умудрилась задеть маньяка. Но сейчас, взяв себя в руки, я думаю, что зря это сделала и остается только надеяться, что ему плевать на слова какой-то левой девчонки.
Когда он подходит ко мне со спины, пока я безуспешно дергаю на себя железную ручку чтобы зайти в подъезд, открывает «таблеткой» дверь и пропускает меня вперед, я на секунду пересекаюсь с ним взглядом. С колючим и холодным выражением глаз. В этот момент я понимаю — нет, ему не плевать. У меня получилось его взбесить.
— Вперед, — кивает он на темный коридор за дверью, в котором пахнет, как в поликлинике. Старым линолеумом, краской и спиртом. Мои ноги от этого слабеют. Превращаются в два ватных столба. Я замираю и не могу сдвинуться с места, растерянно глядя в эту полутьму.
— Зачем мы сюда пришли? — тихо спрашиваю я, потому что в голову лезут совсем паршивые мысли. О криминальных абортах и подпольных медицинских центрах. Мне даже кажется, что вдалеке я слышу звон инструментов в железном лотке.
— Зайди и увидишь. Долго будешь торчать на входе?
— Нет, — мотаю я головой. Чувствую, как он меня толкает легко в спину, и, не удержавшись, перешагиваю через порог. Словно удар плетью, меня обжигает дикая паника. Я резко отстраняюсь в сторону, врезаюсь плечом во что-то твердое и пытаюсь пронырнуть между маньяком и косяком двери обратно, на солнечный свет. Рука, которая ударяет в стену, обламывает весь мой побег.
— Слыш, цыпа, тебе гормоны в голову ударили? — мужчина буквально зажимает меня в углу, чтобы я не сбежала, а у меня начинается истерика.
— Не делай этого. Пожалуйста, — шепчу я, пока слезы жгут мне глаза, и зеленые стены, с которых уже осыпается штукатурка, расплываются. Как я смогу бежать в таком состоянии и бороться? Я тру глаза ладонью, пытаюсь проморгаться.
— Цыпа…
— Я сделаю все, что ты захочешь, — я в отчаянии умоляю, поднимая на маньяка взгляд. Сейчас я готова проглотить всю ненависть и отвращение. Сделать все, что он скажет, лишь бы только выйти отсюда, — скажи Рустаму, что избавился от меня. Я исчезну и убегу в другой город. Или даже в страну. Я и так вас боюсь. Глупо будет потом возвращаться и что-то требовать с Садаева. Пожалуйста, только не делай мне аборт.
— Бляха, — маньяк внезапно усмехается, а потом прикрывает глаза, начиная тихо ржать куда-то в сторону. Он как-то растерянно запускает пальцы себе в волосы, приглаживая их и поворачивается обратно ко мне, — ты дурная? Это криминалистическая лаба. Алё, цыпа? Глотай давай слезы и сморкайся в кулак. Ты мне уже второй раз обещаешь, все, что угодно. Не будь ты беременна от Садаева — я б уже десять раз с тебя бы спросил.
Он выпрямляется, убрав руку. Потом неожиданно натягивает рукав на кисть и, сжав мне плечо, грубыми движениями вытирает мое заплаканное лицо. И под носом проводит, отчего я офигевше дергаюсь.