Я отпускаю его, снова похлопав по затылку. Сажусь обратно в кресло, пока этот пытается выпрямиться на дрожащих ногах.
Херня. Полная. Эта семья обречена. Такой глава может только прогнуться под ближнего. И всё. Даже хитрости нет. Типичный мажор.
— Вещай, — спокойно произношу, — у тебя один шанс. Если твой рассказ не впечатлит — пеняй на себя.
Эпизод 56
Диана.
Самое мерзкое в моем заключении — не то, что я не могу выйти за пределы дома. А встречи с моей матерью. От ее сладкого притворства скрипит сахар на зубах. Я в курсе, что ее объятия и причитания о том, как сильно она обо мне переживала — всего лишь фарс. Все, что мне остается делать в этом доме — подслушивать. Лишь бы ухватить хоть кусочками информацию.
— Не надо с ней так грубо, — убеждала мать отца одним вечером, — с ее характером ты хорошего отношения так не добьешься. Будет взбрыкивать. Не надо. Самое главное в своей жизни она сделала. Забеременела удачно. Не от своего одноклассника — и уже хорошо. Останется вдовой, и как бы Садаев не пытался прикрыться, все равно часть наследства его получит. Уже плюс. Выдадим ее потом за кого-нибудь попроще. Лавров вон тоже вдовец. Сын его погиб. Воспитает детей Дианы, как своих. Жить ему осталось недолго… тоже плюс.
Ложь, ложь, ложь. Тут все стены ложью пропитаны. Даже плохо становится. Меня все чаще клонит в сон, даже днем. Я пытаюсь отоспаться, но сон идет плохо. Слишком тревожно мне тут находиться.
Лучше уж Хирург и проходная хата Рустама. Лучше бы я просыпалась под писки той губастой стервы. Она мерзкая. Но она честнее, чем любой человек из этого дома. Мне нравится, когда в человека можно кинуть стаканом с кофе за поганую фразу. Поступи я так с матерью — и она сдаст меня в психушку. Будет удивленно хлопать глазами и убеждать, что от всей души любит меня и желает добра, а я неблагодарная тварь.
Подслушивание ночью на лестнице становится моим любимым занятием. Из разговоров отца — по телефону или с живыми людьми, я узнаю многое. От некоторых новостей сердце замирает и ухает вниз. Например, когда разговор заходит о том, что им удалось найти Мирослава.
Сердце начинает стучать только после того, как кто-то с сожалением сообщает, что забрать брата не удалось. И людей много потеряли. А часть вообще загребла полиция. Принципиальные стражи закона. Почему-то они не впечатлились речью отца, который им звонил, чтобы решить этот вопрос. Об этом говорят в прошедшем времени, словно все случилось много дней назад. Просто упоминают в разговоре и снова переходят на другие темы.
Черт. Почему они так тянут? Рустам… я не хочу родить в этом доме. Я надеялась, что Садаев освободит меня быстрее. Но уже прошло недели полторы.
Отец с каждым днем становится все мрачнее и мрачнее, но тоже ничего не предпринимает. Даже встречи заканчиваются. Однажды я спускаюсь в полную темноту, уверенная, что на кухне никого нет — чтобы ограбить холодильник. Есть хочется дико. Вцепиться зубами во что-то мясное и сочное.
Но я замираю на пороге кухни, когда, открыв дверь, вижу отца с бутылкой коньяка. Страх мурашками пробегает по рукам: отец поднимает на меня пьяные, блестящие глаза. Дьявол. Он, похоже, вхлам.
— Я потом зайду, — говорю я, и собираюсь было захлопнуть дверь, как он подманивает меня жестом.
— Сядь. Разговор есть.
О, нет. Мысленно застонав, я медленно захожу и сажусь на стул за барную стойку. Не хочу так близко находиться к своему родителю, но выхода нет. Он сказал «сядь». Останусь на ногах — прикопается и начнет буянить. Лучше выслушать молча и уйти.
— Завтра вечером, — медленно произносит отец, — соберешься и поедешь со мной. Будет большая встреча. Садаев твой тоже придет. Ты отправишься с ним. Мирослав уйдет со мной.
Господи. Кажется, мои внутренние органы кто-то прокатил на диком аттракционе после этих слов. Сердце точно получило свою дозу адреналина. Я убираю быстро руки под стойку, чтобы отец не смог увидеть, как они трясутся.
— Отдашь меня обратно? — спокойно спрашиваю я, — этому человеку?
Он машет рукой. Вроде «да и хрен с тобой». Конечно. Я не удивляюсь этому жесту.
— Провела с ним время уже. Не скопытилась. Потрахаться даже решилась. Так что переживешь. Потом уже пристрелю эту собаку и вернешься домой.
«Никогда» — твердо говорит внутренний голос, — «никогда я сюда больше не вернусь. К дьяволу все это».
— Тебя он не тронет. Пузатая, все же. Надо твоего брата вернуть, — продолжает отец, наливая себе еще коньяка, — эта тварь знает, куда надавить. Мирослав растрепал все. Что нужно и что не нужно. Идиот. А твоим отпрыскам я намордники куплю заранее. От осинки не родятся апельсинки. Слышала такое, да?
Отвожу взгляд, лишь бы не облаять в ответ отца. Никогда не отличалась сдержанностью, но тут придется потерпеть. Мерзость, какая же мерзость. Надо сегодня покопаться в документах. Вероятно, меня удочерили, потому что больше я не могу придумать причины, по которым меня за человека собственный отец не считает.
— Хотя уже нас…рать, — выдает со вздохом папаша, — ладно. Иди, куда шла.
— Хорошо, — отвечаю я, слезая со стула и ухожу. В горло теперь кусок не лезет, а из головы выветриваются все мысли о мясе. О какой еде речь? Мне хочется найти пульт от вселенной и поставить время на перемотку. Я едва подавляю желание перепрыгивать ступеньки, когда бегу обратно к себе в комнату.
Только одна мысль бьется: дьявол, так просто? Обмен? Что-то меня настораживает в поведении отца. Слишком легко он об этом говорит. И это его «уже насрать»…
Сердце сжимается от тревоги. Надо будет захватить с собой пистолет. Он точно лишним не будет.
Эпизод 57
Следующим днем я перебираю свои старые вещи и с тоской признаю: у меня не было нормальных платьев. Бабушка не стремилась прививать мне вкус — ей было не до этого. Она занималась моим воспитанием и моральным обликом. А когда я переехала к отцу и матери, то умудрилась накупить какое-то дерьмо.
И этому дерьму уже исполнилось пять лет.
Мне приходится впихнуть себя в дурацкое черное платье с длинной юбкой из фатина. Оно словно возвращает меня в прошлое: скидывает сразу несколько лет, и я вновь становлюсь похожей на зашуганного подростка. Единственное что — с тех пор я умудрилась немного набрать вес. Поэтому платье ощутимо жмет.
Выхода нет. Боюсь, если я надену мини с пайетками, то Рустам откажется меня принимать обратно. Его лицо в этот момент я точно видеть не хочу.
Накраситься я пытаюсь старой косметикой. Спустя несколько минут глаза начинают чесаться и резко краснеть, и я в ужасе смываю макияж в ванной комнате. Похоже, содержимое косметички успело испортиться, пока я отсутствовала.
Пистолет я достаю из-под матраса на кровати. Потом разрезаю старую футболку и крепко привязываю оружие к бедру. Несколько минут активно хожу, проверяя, чтобы повязка не сползла и еще пару раз перевязываю ее покрепче, пока не добиваюсь идеального результата.
— Господи Иисусе, — восклицает мать, столкнувшись со мной, когда я выхожу из комнаты. Она прикладывает ладошку к щеке и качает головой, — Диана, ты что, плакала? Не переживай. Это ненадолго.
«От счастья плакала» — проносится в голове, а так я просто киваю.
Острый и цепкий материнский взгляд ощупывает мою фигуру. Пухлые губы складываются в скептическую трубочку.
— Ты где это платье откопала?
— У себя в шкафу, — бурчу я, а она хватает меня за плечо и ведет куда-то. Дьявол. Мне только ее разговоров задушевных не хватало.
— Уродское платье. Мама… то есть, бабушка не привила тебе вкус. Хотя ничего удивительного — пока я не вышла замуж за твоего отца, мы жили в нищете. Иногда на макароны не хватало. Какие уж там платья. У меня даже дезодоранта не было.
Она вталкивает меня в гардеробную и, оставив глупо торчать посерединке, задумчиво подходит к вешалкам с кучей шмоток. Перебирает пальчиками с острыми ногтями и вытаскивает длинное черное платье с разрезом до бедра.
— Ты вроде поправилась. Надень это, — она поворачивается ко мне, — должно сесть нормально. Тебе необходимо привлечь взгляд Садаева. Чтобы никуда больше не смотрел. Сыграть на мужских инстинктах — идеальный вариант.
«Зачем?» — едва не ляпаю я, но вовремя прикусываю язык. Нет, стоп. Нельзя спрашивать, лучше играть дурочку и впитывать информацию. Похоже, отец задумывает что-то. Мать не стала бы стараться украсить дочь ради ненавистного зятя. Зачем они хотят отвлечь его внимание?
— Можешь отвернуться? — интересуюсь я, вспомнив про пистолет на бедре. Матушка удивится, если увидит пародию на женщину Бонда, вместо привычной снулой рыбы-Дианы.
— Ты стесняешься? — хихикает мать, хлопнув ресницами, — ты моя дочь. Что я там не видела? Или живота стесняешься?
— У меня еще нет живота, — спокойно говорю я, — просто некомфортно. Отвернись.
— Иди туда, — машет она ручкой вглубь гардеробной, — не буду я вертеться. Встань там и переоденься, скромница моя.
Я забираю молча платье и отхожу. Переодеваюсь стремительно. Все время дергаюсь на каждое движение матери, опасаясь, что она надумала посмотреть. Дьявол. Еще и разрез приходится на бедро, к которому привязан пистолет. Хорошо, что юбка достаточно широкая и из плотной ткани. Я рукой придерживаю края, чтобы не спалиться и аккуратно подхожу к зеркалу.
Да, так явно лучше. Выгляжу приличнее. А декольте подчеркивает увеличившуюся грудь. Взгляд Рустама я точно привлеку. Даже внутри все переворачивается, когда я это представляю. Даже не замечаю, как подкрадывается мать и вздрагиваю, когда ноготок тыкает в один из холмиков груди.
— Это у тебя своя такая выросла? — интересуется она, а я приподнимаю удивленно брови, — была вроде единичка. Как и у меня. До операции.
— У меня двойка, — холодно говорю я, — видимо, от беременности стала больше.