Я еще раз молча указал открытой ладонью на удалявшуюся банку «Ред Булла», указал на урну. Как уж тут не понять! Позади нас начали подтягиваться зрители. В основном итальянцы, работавшие на пароме обслуживающим персоналом, — официанты, горничные, бармены. Они хмуро смотрели на арабов, но вмешиваться в конфликт не спешили. Привыкли, наверное, что тунисцы рейс за рейсом превращали этот паром в помойку, курили на всех палубах, выбрасывали в море бычки и мусор.
— Не понимать английский! — в очередной раз, уже более агрессивно, рявкнул бородатый и обнажил желто-черные зубы в победоносном оскале. Мол, что ты мне сделаешь?
Вова стоял немного поодаль и снимал общие планы.
Адам же решил обойти «зону конфликта» полукругом, запечатлевая в лица арабов крупным планом. Вот тут-то у них крышу и сорвало!
Бородатый решительно двинулся на Адама, потянулся к камере, явно намереваясь отобрать и разбить аппаратуру. Оператор проворно отскочил в сторону, к стене, но потерял равновесие и осел на пол, держа камеру высоко над собой, продолжая снимать все происходящее.
«Да и черт с ней, с камерой!» — успел подумать я, не на шутку разволновавшись за Адама. Двое других тунисцев вмиг подобрались и начали обступать оператора с разных сторон. В руке одного из них сверкнуло что-то металлическое. Я сжался, как пружина, готовый к тому, что ситуация может повернуться куда угодно. К нам подбежал Вова с перекошенной физиономией, показательно спрятал свою камеру и выставил вперед руки в примирительном жесте.
Бородатый — среди тунисцев явный заводила — жирно сплюнул на палубу, посмотрел на меня полными злобы глазами. Двое других не отводили взгляд от Адама, который будто примерз к камере, вцепившись в нее мертвой хваткой.
— Уважаемые, прошу всех разойтись! — к нам быстрым шагом приблизился служащий парома в униформе. С ним были двое его помощников. Он широкими жестами разводил руками, показывая тунисцам, чтобы те отошли.
Итальянец не выглядел обеспокоенным, только немного раздраженным. Должно быть, ему не раз приходилось наблюдать здесь стычки арабов.
— Оставь их в покое, приятель, ты же видишь, что они ступидо[10], — уже тише сказал мне на ухо другой служащий.
Я лишь кивнул. И зачем вообще в это ввязался? Ладно сам по шляпе чуть не получил, а мог и Адама с Вовой подставить. При взгляде на свирепые лица тунисцев стало совершенно очевидным, насколько бесполезно и самонадеянно рассказывать им о проблемах экологии.
Я помог Адаму подняться (оказалось, он так и не вырубил камеру — молодчина!), и мы с операторами покинули палубу, чуть не ставшую полем боя. А где-то вдалеке, на самой линии горизонта, болталась на волнах злополучная жестянка как назидание другим путешествующим на паромах, чтобы не были такими же свиньями.
Вечером того же дня я отправился исследовать паром. Мои спутники на удивление единогласно решили остаться в каюте — не хотели пересекаться с давешними тунисцами. Да и развлечения на пароме, по их словам, были весьма скудные: только бар, в котором подавали разбодяженные коктейли, и кинотеатр с неудобными металлическими сиденьями, где постоянно крутили один и тот же военный фильм на французском.
Но моя цель заключалась не в том, чтобы найти увеселения. Одно из самых любимых занятий с детства — наблюдать с отцом за ночным небом. Я отправился на верхнюю палубу, туда, где прямо над головой светились мириады ярких звезд. Луна, необычайно яркая, приветливо освещала широкое пространство палубы — хоть фокстрот танцуй. И самое прекрасное — я был здесь совершенно один! Прошелся туда-сюда, взад-вперед, даже действительно исполнил пару движений от избытка чувств. Раскинул руки в стороны, словно весь мир хотел обнять, и громко рассмеялся. Со стороны, наверное, смотрелось весьма комично: какой-то чокнутый скачет по парому и гомерически ржет. Но это был мой момент. Только мой! И я чувствовал, как растворяюсь в этой ночи, в свете луны, в запахе моря.
Возвращаться внутрь не хотелось, но усталость давала о себе знать. Я вслух поблагодарил непонятно кого за чудесное морское путешествие и спустился по лестнице на этаж с каютами. В полумраке коридоров заметил краем глаза какое-то смутное шевеление. Как будто какое-то колебание темноты возле дальней стены. Инстинктивно ускорился, спиной ощущая, что позади кто-то есть.
Страх показался мне иррациональным, но я вспомнил дневную зарубу с тунисцами и их злые глаза. Перешел почти на бег и уже отчетливо услышал быстрые шаги, утопающие в мягких коридорных коврах. Преследователей явно было несколько, из-за этого шаги слышались как топот крысиных лапок. Они поняли, что их раскрыли!
Слава богу, наша каюта располагалась сразу за следующим поворотом. Я резко свернул, распахнул дверь и, едва не вписавшись носом в косяк, с хлопком закрыл изнутри на ключ.
— Что случилось? — полюбопытствовал Адам, отрывая полусонный взгляд от книги. Вова на своей койке уже явно десятый сон видел.
— Не знаю, — неуверенно пробормотал я, прокручивая в голове последнюю минуту. Прислушался, стараясь уловить даже колебания воздуха по ту сторону двери. — Может, и ничего.
— Ты какой-то пришибленный, — турок не выбирал выражений, но в голосе проступила искренняя тревога. — Уверен, что все в порядке?
— Да. Все нормально, — заверил я его, отлипая наконец от двери. Как был, не раздеваясь, плюхнулся в койку. — День был насыщенный. Устал, наверное. Показалось.
Адам кивнул, удовлетворившись ответом, хотя еще какое-то время внимательно всматривался в мое лицо. Затем отвернулся к стене и последовал примеру Вовы.
После такой мини-гонки с преследованием я еще какое-то время ворочался, не в силах сомкнуть глаз. Неужели эти свиньи могли опуститься до того, чтобы отомстить и попытаться избить меня в паромной подворотне, как какие-то гопники? Может, и правда показалось? Нет, вряд ли. Точно были шаги, за мной гнались! «Это были свиньи», — утвердился я в своем выводе, в очередной раз вспоминая выброшенную в море жестянку.
К счастью, паромные злоключения на этом инциденте закончились. Часы здесь тянулись долго, особенно в сравнении с бешеным ритмом предыдущих дней. У нас была масса времени, чтобы разобрать отснятый материал (эпизод с тунисцами я пересмотрел много раз) и начать монтировать выпуски. Арабы не стартовали и вообще как будто сторонились и обходили поодаль нашу компанию. Пару раз то с Адамом, то с Вовой наведывались в бар, но плевались разбавленным алкоголем и возвращались в каюту. Во всяком случае, один я больше не ходил.
День 7Хальк-эль-Уэд, Тунис
На следующее утро паром причалил к побережью Северной Африки. Металлическая громадина, надсадно скрипя, неуклюже врезалась в деревянные сваи причала. Рабочие порта забегали-засуетились внизу, перебрасывая друг другу толстенные канатные жгуты. Громогласный гудок: паром прибыл! Добро пожаловать в Тунис!
С предвкушением и трепетом мы высадились на землю Черного континента, но уже спустя десять минут в очередной раз попали в жернова суровой бюрократии. Памятуя об инциденте на пароме, да и наш внеплановый «привал» на венгерской границе, в этот раз я сохранял просто-таки буддистское спокойствие. Тунисские пограничники даже показались немного разочарованными этим фактом: ни тебе конфликт из пальца высосать, ни свое превосходство показать.
Коронная фраза «не понимать английский», по всей видимости, здесь в Тунисе — национальная черта. Смиренно кивал каждый раз, когда слышал ее на пропускном пункте, обменивался со своими спутниками флегматично-уставшими взглядами, пропускал мимо ушей провокации наглых погранцов. Я не сомневался, что рано или поздно нас впустят в страну. Три визы по двести баксов каждая, заранее оформленные в Москве, давали мне такую уверенность. И нас действительно неохотно, но пропустили.
До города взяли такси. За окном авто мелькали пески, искусственные посадки. Среди них белели редкие одноэтажные строения. Перевел взгляд на водителя, оглядел машину, улыбнулся отражению в зеркале. Я в Африке — подумать только! Увидел на панели знакомый оберег «Рука Мириам», называемый здесь иначе — «Рука Фатимы». Вдоль дороги неторопливо брели по своим делам кудрявые овцы. Действительно, в Африке, пусть и в Северной.
Через два часа водитель остановил машину недалеко от центра Хаммамета, возле нашего гестхауса. Расплатившись, я мельком взглянул на счетчик и поблагодарил пожилого тунисца за то, что не попытался надуть нас на динары. Мы с Адамом и Вовой вывалились из машины со всем своим нелегким багажом.
По непривычно высокому и необычно голубому небу медленно тянулись редкие перистые облака. Солнце в зените уже довольно ощутимо жгло, но морской бриз смягчал жар и было относительно комфортно. Пешеходная зона отделяла нас от интенсивной проезжей части. Машины, мотоциклы, велосипеды двигались перед глазами непрерывным потоком. Транспорт «обтекал» круглый газон, коротко подстриженный и украшенный невысоким цветущим кустарником. В центре росла высокая пальма. Большие круглые белые плафоны фонарей стояли по периметру на невысоких стойках. Сколько мог видеть, таких зеленых островков здесь было немного. Зато пальм в изобилии. И буквально повсюду россыпью — невысокие белые дома с синими ставнями, дверями, козырьками и карнизами.
Хаммамет — в большей степени курортный город. Здесь, как нигде в Тунисе, ощущалось влияние французской колониальной культуры на исконные арабо-африканские традиции. «Са ва?»[11] — спрашивали у нас встречные тунисцы. Они улыбались и выглядели намного приветливее, чем их соотечественники на пароме. Возможно, дело было еще и в том, что большинство из них хотели нам что-нибудь продать.
Вот зазывала поинтересовался, как наши дела, и тут же пригласил взглянуть на керамические тарелки из Набеле — это поселение художников в пятнадцати километрах от Хаммамета. Его жизнерадостный сосед широким жестом указал на прилавок с кальянами и вазами из разноцветного дутого стекла. Чуть дальше нам предложили купить специи, тыча прямо под нос пакетиком зиры. От изобилия цветов и запахов голова шла кругом. Сладости, украшения, кожаные сандалии, ковры, клетки для птиц — через все круги рыночно-маркетингового ада предстояло пройти, чтобы добраться до нужного пляжа.