Ближний к нему верблюд повернулся и вытянул шею, будто понял, как его только что назвали.
— Сейчас плюнет! — ляпнул Адам по-английски, проворно отступая на безопасное расстояние. Вова прыснул. Его, похоже, огромные двугорбые животные нисколько не пугали.
Проводник заулыбался и покровительственно положил руку на массивный горб, похлопал ласково.
— Перво-наперво: подходи к верблюду с уважением, но без страха.
Человек-платок взялся продемонстрировать. Он спокойно подошел к сидящему животному с левой стороны, привычным движением сел между горбов.
— А теперь внимательно! — прокомментировал Абдель. — Когда он встанет, держаться надо крепко.
По команде верблюд поднялся — сначала на передние ноги, затем на задние. Погонщика при этом так болтануло, как в украинском селе антенну на крыше, но он удержался. С лица Адама не сходил скептицизм: затея путешествовать верхом по Сахаре явно нравилась ему все меньше и меньше.
Мы по очереди оседлали наших парнокопытных. Человек-платок проследил, чтобы животные не взбрыкнули, даже когда Адам, недостаточно замахнувшись, случайно двинул ногой по горбу. С лица оператора буквально сошла краска, но на морде верблюда читалось лишь снисхождение к очередному двуногому и стоическое терпение. Не парься, двуногий, не ты первый такой неуклюжий.
Наш маленький караван медленно, но настойчиво двинулся вглубь пустыни. Повсюду — золотые дюны, нижняя кромка неба постепенно окрашивается оранжевым закатным светом. И все это с трехметровой высоты. Маленький мальчик внутри меня, когда-то отчаянно жаждавший путешествовать, ликовал: он будто попал на обертку конфеты «Кара-Кум». А подросток вспомнил забытый вкус сигарет «Кэмел».
Вечером в пустыне не жарко и не холодно. Просто хорошо! И просто тотально тихо, словно наша небольшая группка попала в безвременье, где ничто мирское не имеет значения. Только податливый песок под копытами верблюдов, бескрайние просторы и закат, знаменующий конец этого удивительного дня. Я раскинул руки широко-широко — так, что в грудной клетке что-то хрустнуло от напряжения. Хотелось плыть по пустыне, обнимая весь мир.
Через несколько часов добрались до поселения бедуинов. Белые шатры кочевников сливались с песком и издалека напоминали большие дюны. Было здесь и несколько хижин, сплетенных из сухих стеблей. Внутри, прямо на земле, расстелены ковры и циновки. Проходи, садись, будь гостем! Можно лишь представить, как раньше путники, странствуя по Сахаре, видели свет костра и тянулись к нему, словно мотыльки.
Неподалеку от поселения за хлипкими заборами отдыхали козы и овцы.
— Как только в небе появляется Венера — это знак, что пора загонять стадо в загоны, — сказал Абдель, проследив за моим взглядом.
Жизнь кочевников накрепко связана с жизнью животных, о которых они терпеливо заботятся. Дети, от мала до велика, привлекаются к уходу за скотом. Самые простые занятия взрослые поручают едва только научившейся самостоятельно ходить детворе. У них есть занятия поинтереснее — смартфоны. Место стоянки бедуины всегда выбирают не случайно: рядом обязательно должно быть подходящее пастбище и источник воды.
Здесь таким источником был рукотворный колодец, совершенно не похожий на те колодцы, что я привык видеть на родине. Это широкая дыра в несколько метров в диаметре, стены которой укреплены камнем, сверху накрыта металлической решеткой. Вокруг колодца, метров на десять-двадцать, все устлано плоскими камешками. Как пояснил Абдель, это что-то вроде «санитарной зоны», где бедуины поддерживают неукоснительную чистоту. Здесь не ходят животные, непозволительно играть детям. Вода в пустыне — святое. Если что-то случится с источником — поселению придется срочно искать новый.
Человек-платок провел нас дальше, чтобы развьючить верблюдов и оставить их отдыхать на стоянке. На подходе мы услышали глухой перестук деревянных колотушек, болтавшихся на шеях животных. На фоне сгущавшихся сумерек звук казался потусторонним.
— Это для тех, кто в темноте ищет дорогу домой, — пояснил Абдель, помогая погонщику развьючивать своего верблюда. — Пустыня бывает суровой, но на все воля Аллаха. Жизнь бедуинов во власти природы и Бога. Иншааллах, друг мой.
Мечеть в поселении тоже была. Позже Абдель подвел нас к ее крытому павильону: над входом в святое место арабскими буквами выведено слово «Аллах». Внутри на земле — коврики для намаза с арабскими письменами. Мне понравилась эта простота.
Тем временем на Сахару вовсю опустилась ночь, плотная и звездная. Бедуины пригласили нас в «столовую» — палатку, в которой прямо на полу был обустроен импровизированный стол. Небольшие эмалированные чаши, в которых горели свечи, стояли по краям. Мы расселись на циновках, подвернув ноги по-турецки, и хозяева угостили нас горячим чаем.
Идеальную тишину нарушали треск костра вдали и негромкий арабский говор. Несколько бедуинов собрались у огня и готовили еду для себя и для нас — белых путников. Было видно, что они никуда не торопятся, насыщенный трудовой день окончен и теперь осталось только насладиться ужином. Я выглянул из-за полога и заметил в руках одного из них барабан, обтянутый верблюжьей кожей.
— Почему бы нам всем не собраться у костра? — предложил Адам. Сказал шепотом, будто не хотел нарушать спокойствие ночи.
Действительно, почему бы и нет? «Материал получится первоклассный», — по привычке отметил я и сам себя мысленно отругал. Как верно подметил утром Абдель, важно уметь отключаться от работы и просто наслаждаться настоящим. Просто быть в моменте.
Бедуины, похоже, владели этим искусством лучше всех. Кстати, как рассказали нам в поселении, это название произошло от арабского «бадауин» — «обитатель пустынь». Их образ жизни сейчас мало чем отличался от того, каким он был сто и даже двести лет назад. Все так же кочуют и перегоняют караваны, занимаются скотоводством и привечают случайных путников. Разве что кока-колу хлещут возле костра. Раньше такой роскоши не было.
— Салям алейкум! — я поприветствовал обитателей пустыни, устроившихся у костра, и мы по очереди пожали друг другу руки. Адам с Вовой, мои бессменные камерамены, приготовились снимать каждую секунду этой сказочной арабской ночи, чем немного смутили бедуинов. Они нет-нет да и бросали на аппаратуру косые взгляды и в целом стали вести себя более сдержанно.
Как ни странно, Вова на этот раз проявил чудеса тактичности и первым спрятал камеру, пока хозяева не набрались смелости. А осмелели они буквально после того, как пустили по кругу туго набитый косячок. Я не смог устоять перед удовольствием раскурить бедуинскую «трубку мира». Вытянувшись, положил под голову куртку и зарылся босыми ногами в прохладный песок, заземлился. На сиренево-синем небе загадочно мерцал Млечный Путь. Где-то в стороне блеяли овцы, доносился мелодичный перестук верблюжьих колотушек. Смеялись дети.
Адам с Вовой тоже смеялись. Показывали бедуинам видео, как Адам днем пытался оседлать верблюда. Пересматривали раз десять и все вместе заливались хохотом, хлопая себя по ляжкам. Один из бедуинов — кажется, Халим — принялся вдохновенно рассказывать о том, что каждый уважающий себя мужчина должен уметь ухаживать за верблюдом и седлать его. Грозился завтра на рассвете показать непутевому гостю с камерой, как это делается.
— Мы пьем верблюжье молоко каждый день. А еще в верблюжьих какашках нет влаги, потому мы часто используем их в качестве топлива для костра, — поделился Халим ценной информацией, от которой у Адама брови поползли вверх.
— То есть наша еда сейчас готовится на говне? — у бедного оператора даже чай носом пошел.
Бедуины взорвались хохотом, повторяя друг другу «говно» на арабском.
— Нет-нет, друг, вы, белые, слабые желудком, — сквозь смех успокоил его Халим. — Сейчас мы готовим на обычных углях.
Адам выдохнул. Вова, кажется, тоже.
Халим вдруг ни с того ни с сего продекламировал короткую поэму, где автор сравнивал любимую женщину с верблюдицей. Это нам перевел на английский Абдель, растянувшийся на песке рядом со мной. Мои мысли тут же улетели за тысячи километров отсюда, в Киев, где меня ждала Маруся. Моя Пенелопа. Повинуясь внезапному порыву, я попросил у бедуинов лист бумаги и ручку (да, помимо кока-колы эти блага цивилизации были им тоже доступны). И прямо там, сидя у костра, подобно товарищу Сухову из фильма «Белое солнце пустыни», начал строчить ей письмо. Огонь отбрасывал на бумагу неровные пляшущие блики, писать на коленях было неудобно, а через плечо периодически заглядывал Адам, так и норовящий заснять на видео мое послание.
— Это личное, — смущенно бормотал я, закрывая текст ладонью. Абдель лишь по-доброму посмеивался, транслируя бедуинам все происходящее на их языке.
То ли повлияло волшебство арабской ночи, то ли острая душевная тоска, накопившаяся за недели разлуки, но на тот момент я не мог представить места и времени лучше, чтобы признаться Марусе в любви.
Я вспоминал наше знакомство. На традиционном One Life Yacht Week в Греции было огромное количество людей, но она в ярко-красном купальнике все время маячила где-то поблизости. Или мой взгляд невольно снова и снова притягивался к ней, выискивал в толпе. Как обычно, я знакомился с новыми людьми, шутил, потягивал у бара виски со льдом, прыгал с палубы в теплые волны — но то и дело краем глаза замечал Марусю. Как она загорает, как жмурится на солнце, как звонко и радостно смеется, запрокидывая назад голову, как позирует с красным флагом One Life. Поэтому, когда на закате мы наконец встретились тет-а-тет на носу яхты, у меня было стойкое ощущение, что мы знаем друг друга всю жизнь.
Говорят, чтобы влюбиться, мужчине достаточно восьми секунд. В тот первый день я наблюдал за ней краем глаза все двенадцать часов. Это сорок три тысячи двести секунд. Так Маруся нежданно и стремительно ворвалась в мою жизнь и стерла одиночество, терзавшее меня последние два года.
Сейчас мне больше всего на свете хотелось, чтобы она оказалась рядом. Чтобы вместе с ней насладиться тишиной и прохладой ночной Сахары, разделить хлеб, приготовленный на огне, молча смотреть на звезды, потому что в такие моменты слова не нужны. Обо всем этом и написал в письме, свернул бережно шершавую бумагу и положил в поясную сумку, словно самое ценное сокровище, чтобы завтра отправить местной почтой в Украину.