«Если есть разрешение — все законно. Все должно быть хорошо». Но потом добавил: «Разве только они захотят поиграть в политику. Держите нас в курсе».
И буквально сразу после окончания разговора я увидел лицо своего водителя с выпученными и полными ужаса глазами.
— Это все, это конец! — обреченно заскулил он. — Офицер приказывает ехать в участок.
Тогда я даже ухмыльнулся, потому что еще не понимал причин его паники. Всю дорогу водитель дергался, ерзал, заламывал руки и причитал.
— О Аллах, что же теперь с нами будет, — он твердил эту мантру как заведенный.
— Послушай, — я старался говорить спокойно и воззвать к его здравому смыслу, — у меня есть разрешение на съемку дроном в Иране, я его официально оформил. Тем более что ничего запрещенного в кадрах нет — ты же видел. Запрещающих знаков не было. И ты же сам говорил мне, что здесь можно снимать.
— Я? Когда? Нет! Я такого не говорил, excuse me, не-е-ет!
Осознание того, что он потопит меня при первой же возможности, пришло молниеносно. Оставшись совершенно один, без союзников, даже без надежного переводчика, рассчитывать я мог только на себя.
В полицейском участке у меня сразу отобрали паспорт, но еще разрешали звонить в посольство. Консул долго бодался на фарси с копами и таки помог вернуть паспорт. Но все это оказалось лишь прелюдией, всего-навсего кругами вокруг жертвы, которые делает акула, перед тем как провести решающую атаку.
За почти семь часов, проведенных в полицейском участке, меня не слушали, не видели, не понимали и не хотели понимать. Я был пустым местом для цепных псов чиновничьей машины. Они постоянно кому-то звонили, лаяли на фарси, сновали туда-сюда, перекладывали какие-то бумаги. Чувство, когда от тебя ничего не зависит, вызывало скорее раздражение, чем страх.
— Вы же посмотрели дрон, там ничего нет, — в очередной раз обратился я к офицеру через водителя.
— Вы могли там все стереть, — отрезал тот. И добавил: — Мы передаем ваше дело в суд.
На этих словах водитель затрясся так, что стал похож на эпилептика в самый разгар приступа.
— Мы должны явиться завтра в 7:30 утра в суд города Ардакан, — перевел он гробовым голосом, будто уже стоял одной ногой в могиле.
Его страх начал передаваться мне, и все больших усилий стоило держать себя в руках. До последнего не хотелось верить, что все настолько серьезно. Возвращенный паспорт немного грел душу, и мыслями я уже практически выезжал дальше по маршруту кругосветки.
Боже, скорее бы все это закончилось!
На следующее утро в 7:15 по местному времени, уставший и вымотанный после бессонной ночи, встревоженный и полный сомнений, я приехал к зданию суда. Водитель, бледный, словно полотно, припарковался прямо напротив входа в обычное правительственное учреждение, каких много у нас на родине. Небольшая аллея с высаженными деревцами, вокруг — железный кованый забор. Похоже, мы были первые посетители в тот день.
Пока не приехал судья, у нас было время перекусить. Минуты тянулись, как сутки. Я много и судорожно думал, предчувствие беды ворочалось, перекатывалось в районе грудной клетки. Но если произнести опасения вслух, казалось, страх станет материальным. Достаточно было того, что водитель паниковал за нас двоих, я же предпочитал молчать.
На телефоне высветилось очередное сообщение. Снова какой-то рекламный спам. Раньше это меня раздражало, но в тот момент смартфон был словно тонкой ниточкой связи с моим миром. Тем привычным миром, которому не плевать на мою жизнь и который сейчас так далеко, словно в другой реальности.
«Хорошо, что не пожалел пятьдесят долларов на иранскую симку и зарядил ночью телефон на 100 %», — подумалось мне, и в этот момент нас окликнули охранники у суда.
На проходной был обыск. Охранники увидели телефон в поясной сумке и велели оставить его за пределами здания. Интуиция и логика работали в тот момент на полный максимум, на износ. Я открыл багажник авто и положил телефон в наружный карман рюкзака так, чтобы как можно быстрее достать его в случае нужды. Сжатый, как пружина, снова прошел досмотр и вошел в здание суда.
Бездушность — то самое слово, которое максимально точно передает увиденное в тех застенках. Чиновники и мелкие клерки проходили мимо в белых рубашках, оттеняющих их серые лица. Но в отличие от сотрудников полицейского участка, они меня замечали. Меня видели и открыто, насмешливо глазели. В их колких быстрых взглядах было презрение и ликующее злорадство. Я перестал быть пустым местом и стал «тем дурачком белым, в шляпе который». Они что-то говорили, спрашивали у моего водителя, у конвоира, посмеивались. Скалились, как шакалы, почуявшие кровь. Будто знали, что свободные люди выходят отсюда только в цепях.
Откуда-то из внутренней двери завели людей в серо-синих полосатых робах. Людей… Даже это слово казалось неуместным в том здании. Это были не люди, а тени — сломленные, поникшие, смирившиеся, с темными кругами под глазами и отрешенным взглядом. Они шли унылым строем, в наручниках, ноги закованы в кандалы. Длина цепи очень короткая, настолько, что даже подниматься по ступенькам им было тяжело: металлические звенья натягивались до предела и позвякивали, им вторили злобные смешки конвоиров, которые перемежались с ударами дубинок каждый раз, когда кто-то из них оступался или спотыкался.
Глядя на это, я не верил своим глазам. Непонимание. Шок. Бессилие. Трудно было представить, что на пороге 2020 года существует такое ужасное место! Если есть ад, то он должен быть похож на Ардаканский суд, где человеческая душа, достоинство, вся сущность безжалостно перемалываются и вбиваются в грязь деревянными дубинками конвоиров.
Я попросил воды, но приставленный конвоир ответил ухмылкой. «Живым трупам вода ни к чему», — читалось в его презрительном взгляде. На вопросы тоже никто не отвечал. Так прошло не менее часа. И вот, наконец, конвоир приказал пройти в комнату заседаний, где вальяжно восседал тучный боров-судья.
Меня выволакивают под руки из комнаты заседаний. Слышу, как судья за стеной продолжает рявкать на фарси и раздавать указания о моей дальнейшей судьбе. «Это конец», — всплывают в голове слова водителя, сказанные вчера перед полицейским участком. «Шпионаж в Иране — пожизненно», «Там неоткуда ждать милосердия», «Верная смерть» — мозг хаотично подсовывает отрывки сообщений с форумов. Но как же так? Я ведь не один! Дома семья, любимая женщина, друзья, люди, которые от меня зависят, собаки, в конце концов! Что станет с моими собаками?…
Возникает желание на грани боли: хочу поговорить с кем-то, выговориться, спросить — почему, за что? И тут же меня режет острое осознание того, что просто не с кем. Я совсем один. Конвоиры, не говорящие по-английски, сажают меня на железную лавку на первом этаже и смотрят как на отработанный материал. Судебные клерки, жгущие желчью и злорадством. Водитель, совершенно безучастный, сидит рядом и лишь молча кивает на обращения. Всем плевать, что со мной будет. Я загнан в угол, в ловушке. Но я отказываюсь быть беспомощным. Я ОБЯЗАН выжить.
И все же человеческий организм удивителен. В моменты отчаяния он способен мобилизоваться и выдать такую реакцию на полную мощность, которой сам от себя не ожидаешь. Будто внутри работает коллайдер и генерирует огромное количество вариантов выхода. Включается тот самый инстинкт самосохранения, который дает лисе силы отгрызть себе лапу, но таки сбежать из капкана.
Нужно выйти на связь с посольством, нужно действовать! Единственный вариант — забрать телефон из машины. Но как, если шакалы-конвоиры отказываются даже принести стакан воды? Решение приходит почти мгновенно, словно автоматически. Начинаю делать дыхательную практику — ребефинг[3]. Эффективную, но опасную практику, которая в случае неправильных действий вызывает гипервентиляцию мозга и вводит в тяжелое, болезненное состояние на грани потери сознания.
Глубокий вдох, еще один и еще.
Затем серия быстрых, поверхностных вдохов.
Снова глубокие.
Нужно выглядеть больным — и выглядеть правдоподобно, чтобы конвоиры позволили выйти наружу и добраться до сумок с лекарствами. Цель — любыми способами добраться до телефона.
Дышу так минуты три, прежде чем чувствую сильное головокружение и тошноту. К горлу подступает ком. Бросает то в жар, то в холод, все тело дрожит. В здании жарко, но по лбу струится ледяной пот. Меня скручивает спазмами, я уже не имитирую.
— I have pancreatiс, stress! I need medicine![4] — задыхаясь, хриплю конвоирам, цепляясь побелевшими пальцами за железную лавку. — I need medicine!
Говорю, что нужно пить таблетки три раза в день, если не приму сейчас, то могу умереть. Шакалы обступили меня кругом, недоверчиво переглядываются, что-то нервно спрашивают у водителя, тот перепуганно смотрит то на них, то на меня. А мне действительно очень плохо, это видно, это невозможно не заметить.
— Выводите его, идите за лекарствами, — решается кто-то из вышестоящих.
Все они идут за мной, настороженно наблюдая за каждым шагом. Иду медленно, пошатываясь, опираясь о стены и поручни. Я довел себя до этого состояния, но ближе к входной двери оно отступило на второй план. За окном, как путеводный маяк в ночи, как последний луч надежды, показался багажник машины. Там мой рюкзак, там телефон, там люди, которые не оставят в беде.
Мы подходим к машине. Пристальные взгляды конвоиров уперлись мне в спину. Откидываю багажник, роюсь в рюкзаке, в сумках, делаю вид, что ищу лекарства — открываю и закрываю сектора и карманы, расстегиваю молнии. Руки дрожат. Соленый пот струится по глазам. Тяну время, усыпляю их бдительность, потому что знаю — они за моей спиной и все во внимании. Перекладываю вещи, выворачиваю пакеты с одеждой. Добираюсь до второй сумки, где лежит аптечка с лекарствами. Демонстративно перебираю таблетки, набираю в руку всякую мелочь — но-шпу, мезим, спазмалгон, витамины какие-то.