Вот вроде это место. Нет, дальше, там был фонарь, который его подсвечивал. Еще сто метров. Вот он! Вот! На парапете уже никого нет… Снова в момент становится очень грустно. Не знаю, что мною движет, не даю разуму диктовать свой анализ. Иду в обратную сторону от дома по набережной и вдруг вижу впереди маленькую, чуть сгорбленную фигурку. Ускоряю шаг, догоняю.
— Disculpo, segñor! — аккуратно обратился я к силуэту.
— Si? — развернулся пожилой мужчина, и я узнал эти усталые глаза.
Мигелю 72 года, уроженец Каракаса, врач-офтальмолог с ученой степенью.
— Всю жизнь лечил людям зрение, а теперь сам плохо вижу, — добродушно пошутил он, не пытаясь вызвать и тени жалости.
Его сына бросили в тюрьму в Венесуэле из-за попытки торговли — пытался выжить и прокормиться. Двадцати семи долларов зарплаты не хватало на семью из четырех человек, но попытаешься выкрутиться — тюрьма. Супруга умерла, невестка с внуками — как беженцы приехали через Колумбию и Эквадор в Перу. А он — за ними, босыми ногами пройдя горнило границ для беженцев.
Я разливал вино в чайные чашки, делал глотки и молчал, внимательно всматриваясь в мокрые глаза Мигеля. Он говорил на испанском, я не знал хорошо язык, но все понимал и чувствовал.
— Знаешь, почему мои глаза стали плохо видеть? — помогая жестами, спросил он. — Мне больно видеть сейчас эту несправедливость. Я плохо вижу. Но когда беру в руки хорошую, добрую книгу — ко мне приходит зрение. Я могу читать, понимаешь? Я могу быть там, где я молод. Когда жива моя жена, когда любимый сын растет в нашем доме, а не находится в тюрьме. Тогда я все вижу.
Я ничего не мог ни спросить, ни добавить — лишь кивал и вытирал ладонью припухшие веки. В какой-то момент почувствовал стыд, что не могу поддержать этого человека, но потом понял, что мои слова были совершенно не нужны. Этот контакт рядом, распитая на берегу бутылка вина и желание внимательно слушать, возможно, были для него определенной опорой в тот вечер. Я это почувствовал и очень хотел в это верить.
Придя домой, я все никак не мог уснуть — мысли и чувства гудели внутри, не давая погрузиться в спокойное состояние. Чтобы хоть чем-то себя занять, я начал работать над картой маршрута — тут-то и заметил пройденные сорок тысяч. Отмечать и радоваться не хотелось. Пришла только мысль, что, перемещаясь по миру, я могу так побыть рядом с людьми, которым это может быть нужно. Приободрить неуверенного в себе колумбийского водителя, выслушать одинокого старика, рассказать необразованным деткам про географию планеты.
У каждого свой путь. Но проходя его, мы можем привнести каплю тепла в жизни других. Ради этого точно стоит и двигаться, и жить.
На второй день Юля продолжила свой гастрономический экскурс: утро начали с рыбного ресторанчика на берегу, где только час назад выловленную рыбу выкладывают на прилавке, ты тыкаешь пальцем в самую красивую, и ее сразу же при тебе готовят на гриле. Заправили мы это все коктейлем «Писко-Сауэр» — с ним вообще связана отдельная история. У Чили и Перу много яблок раздора по поводу национального достояния, а этот коктейль — настоящая заруба. Перуанцы божатся, что готовили его еще семь поколений назад, чилийцы — что еще до появления соседей на горизонте. Мне, честно говоря, было все равно, чье это на самом деле достояние, — когда в десять утра нам забабахали целый литровый чайник нектара, я понял — жизнь удалась.
Вокруг царила изысканная богемно-творческая атмосфера — без пафоса, а именно — сбор интеллигенции, где за каждым столиком хотелось украдкой наблюдать. Но украдкой и незаметно не получилось — все лучи славы были направлены на двух белых и каждое наше движение было на виду. Нас это, в принципе, устраивало — мы чувствовали себя известными актерами в съемочном павильоне. Декорации расставлены, массовка готова, мы сели в кадр — играем парадную жизнь. Только мы ее не изображали, а реально чувствовали каждой клеточкой тела. Не замызганными автобусными сиденьями едиными, как говорится!
— Не возражаете? — услышал я приятный испанский тембр за спиной. Судя по звуку, голос принадлежал явно не девочке. — Не разбавите ли вы нашу скромную компанию в это прелестное утро?
Слух меня не подвел — за моей спиной стояли женщины (бабушками их назвать просто язык не поворачивается) лет семидесяти, которые выглядели так, будто только вышли из фильма Вуди Аллена. Я резко засомневался, кому же на площадке была отведена главная роль. Полный парад: яркий маникюр, брючные костюмы с шляпами и сумочками в форме конвертов, броская помада и полный визаж — у меня отпала челюсть. Если за всю кругосветку я и встречал женщин, которыми восхищался так, что Маруся могла бы и приревновать, — то это были эти бабульки. Столько жизни я не видел даже в европейских дамах, проводящих все выходные за газетой и чашкой кофе на солнечных террасах.
— Так вы муж и жена, получается? На свидания ходите? — спросила первая с изысканным именем Эльза.
— Да нет, второй раз в жизни видимся. У Юли дома муж, меня в Украине ждет любимая. Я уже почти год в кругосветном путешествии, очень по ней скучаю, — пустился я в романтические излияния души.
— А как же курортные романы? — искренне удивилась и даже немного расстроилась вторая миледи, Фота. — Разве путешествия не для этого созданы? — Красивая история про ту самую единственную наших двух подруг явно не вдохновила.
— Не стройте из себя музей невинности, дорогой. Вы слишком красивый мужчина для этого, — томно произнесла Эльза, потягивая сигарету через серебряный мундштук с красными камнями. — А я сильно грущу, когда такая красота просто так пропадает.
Целое утро мы слушали истории о захватывающих романах, рассуждали о ценности впечатлений в жизни и делились опытом неудачных браков. Все, кроме Юли, оказались в этом спецы. Эльза и Фота просто вдохнули в меня новую жизнь. В душе сколь ты молод — можно и выглядеть шикарно, и вести себя, и коктейли с самого утра распивать, и с молодыми иностранцами флиртовать — все в голове.
Распрощавшись с новыми подружками, мы двинулись к одному из мысов неподалеку от Лимы, с которого, по легенде, когда-то прыгнул монах за своей возлюбленной. Сейчас на самом верху утеса расположен небольшой монастырь, и каждый день происходит необычное действо — за ним мы и поехали понаблюдать.
Юля держала интригу, поэтому я до последнего не понимал, что же интересного может меня ждать в монастыре. Но картинка с мыса открылась потрясающая — еще более сложный и опасный рельеф, чем в Лиме, еще более безжалостная стихия океана внизу и еще более высокий утес — метров пятнадцать, не меньше. От порывов ветра и высоты захватывало дух. И тут я увидел темную фигуру на самом краю обрыва.
Мужчина в монашеском одеянии с длинным капюшоном и с распростертыми руками вещал что-то толпе. «Необычный формат воскресной службы, — подумал я. — Неужели монаху обязательно так рисковать и ходить по тонкой линии скалы, чтобы прихожане услышали его речь?»
— Это перуанцы настолько разленились в вере, что священнику приходится устраивать представления, чтобы сохранить их внимание? — пошутил я, повернувшись к Юле.
Но тут же осекся. Произнеся последнюю фразу, монах развернулся лицом к клокочущему океану и начал креститься, наклоняясь в сторону обрыва. «Да это же суицид!» — резко дошло до меня. Почему его никто не останавливает? Надо что-нибудь сделать!
Я крикнул что-то несвязное Юле и бросился к толпе, восхищенно глядящей на проповедника. Они что, совсем умом тронулись в своем религиозном экстазе? Надо его остановить!
Взмах рукой, оттолкнулся, прыжок… Я не успел ухватить его за подол мантии, он выскочил прямо перед моими глазами. В ужасе я последовал за завороженными зрителями, перегнувшись через самодельный парапет и выглядывая человеческую фигуру в бушующей воде. Я почувствовал, как все люди рядом со мной сжались, у них перехватило дыхание — кто-то даже издал непроизвольный громкий звук. Неужели вы только сейчас поняли, народ? Что с вами происходит?
Пять секунд, десять, двадцать… «Ну, давай же, старик, давай! Цепляйся за жизнь!» — с испариной на лбу повторяю я. Еще никогда мне не приходилось своими глазами видеть самоубийство — надеюсь, что больше и не придется. Внутри липкое чувство страха, беспомощности и даже отвращения — очень трудно описать всю палитру эмоций.
И тут наконец в воде появляется голова, а вокруг нее на волнах болтается черный костюм. Кажется, он гребет к скале! Ура! Вокруг я слышу восхищенные выкрики и аплодисменты — все-таки очень странная у них рефлексия.
— Ты ему чуть трюк своей истерикой не испортил, — подошла сзади смеющаяся до слез Юля. — Если бы в своей попытке спасти утопающего ты уцепился за его плащ — катились бы кубарем, причем вместе.
— Трюк? Какой трюк, Юля? Он явно топиться собирался — ты что, не видела? — возмущенно затараторил я.
— Ага, видела. Он так по 25 раз в день топится. Если б я знала, что ты такой впечатлительный, — лучше бы предупредила о сюрпризе.
Мужчина в монашеской одежде тем временем вскарабкался по шатающимся камням обратно на высоту пятиэтажного дома, с одышкой поблагодарил публику и помахал рукой в ответ на ликующие возгласы. И только сейчас я увидел широкую перевернутую шляпу, заполненную деньгами, у парапета. Все резко стало на свои места. Эти люди — никакие не прихожане, а обычные туристы, как и я. Только с более устойчивой психикой. А мужчина — местный Арлекин, зарабатывающий деньги завораживающими представлениями.
— Зачем вы это делаете? — не выдержал я и подошел к развлекателю, как только тот слегка обсох и отдышался. — Не легче выучить две песни на гитаре и петь на набережной?
— Песнями много не заработаешь, разве что на еду. А у меня две дочери, им нужна нормальная жизнь и хорошее образование. Прыжки вызывают больше эмоций, люди больше оставляют. Я тут такой один, а музыкантов — масса, — спокойно пояснил прыгун, будто рассказывал совершенно обычную историю профессии.
— Но это же опасно для жизни! — не унимался я. — А что, если оступитесь, разобьетесь, утонете? Кто тогда дочерям поможет? Так ли нужны эти деньги?