а. Девушка в индиго помнила эту красоту, эту ясность.
Ей место на рынке; она рождена торговлей. Может, отыщется артритная торговка, которой пригодится подметальщица, подавальщица? Может, ей удастся подняться, следя за ларьками торговок побогаче, пока те заняты. Это лишь дуновение грезы — будто ветер ловишь ладонью, — и она это понимала. Нет денег на свой ларек, нет родни, связей с теми, кто заведует рынками, тоже нет — есть только отчаяние и искренность. А этого всегда мало.
37
— Чувствуете?
Она почувствовала.
— Тиснение. Первый сорт.
Лора пальцами легонько провела по шапке бланка.
Она сидела в конференц-зале 2Б, в отделе экономических преступлений, на северо-востоке города.
Здесь же был сержант Бризбуа, и Лорин брат, и мать, и двое детективов — один постарше, представился детективом Дэвидом Солом, и молодая женщина — ее звали детектив Роудз. Просто Роудз. Имени, видимо, нет. Детективы не носили форму, но как будто носили — оба в черных пиджаках и белых рубашках с жесткими воротниками.
В кувшине вода со льдом. Наливаешь в стакан — льдинки звякают. Широкий стол. Несколько толстых папок. В углу цветы — лепестки слишком розовы, листья слишком зелены, неуместны. У Лоры за спиной окно, но солнце до цветов не дотягивается. Искусственные, наверное, — потому и здоровые такие. Отец шутил, что Лора наверняка способна уморить даже искусственный цветок.
За спиной у детективов, напротив Лоры — фотография на стене: черно-белая, ветки на сером небе. Странный контрапункт пластмассовой зелени в углу.
Говорила молодая женщина.
— Против мошенничества такого рода, — сказала детектив Роудз, — у нас одна защита — образование.
Миниатюрная, с тонкими чертами, самоуверенная. На безымянном пальце нехилое такое обручальное кольцо — выбрано, несомненно, за долговечность. Детектив постарше — лицо как из камня вытесано, волосы едва не под ноль, обручального кольца нет. На месте кольца — бледная полоска. И у сержанта Бризбуа на пальце такое же бледное отсутствие. Дружат ли они, Бризбуа и это его постаревшее будущее? Сравнивают линии загара, сетуют за пивом на принятые решения, накопленные сожаления?
— Это просто образцы — наш отдел за прошедшие годы много такого собрал.
Детектив Сол протянул кипу бумаг Уоррену — тот углубился в них, будто надеялся разгадать шифр. Ключа не вычислил, что-то пробормотал, сунул бумаги матери; та едва глянула.
— Попадаются совсем любительские, — сказала детектив Роудз. — Прямо смехотворные. Но немало произведений, так сказать, искусства.
Перед Лорой кучей громоздились документы. Шапки — очень конкретные и на редкость невнятные: Соглашение об управлении фондами, выданное Центральным банком Нигерии; Подтверждение международного перевода; счета-фактуры на расходы.
— Что тут у нас? — сказала детектив Роудз, передавая Лоре очередную пачку бумаг. — Сертификат регистрации. Всякие налоговые квитанции. Заявка на обмен валюты, с подписью и печатью. Запрос на просроченный платеж в Фонд восстановления экономики Нигерии.
Так оно и шло.
Счета за банковские операции. Договоры из Комиссии по развитию дельты Нигера. Всевозможные «соглашения о намерениях», аффидевиты, судебные ордера, банковские анкеты. Все подписано, как полагается, все с надлежащими печатями. Весьма причудливые Сертификаты отдела по борьбе с отмыванием денежных средств — сплошь флаги и вычурные рамки — и равно причудливые Антитеррористические сертификаты («Согласно указу Национальной безопасности № 25 об антитеррористической деятельности, новая редакция, часть Б»). И на всех жирная печать «ОДОБРЕНО».
— Вот эта последняя бумага — якобы из Интерпола, — пояснила детектив Роудз. — У нас их тут несколько. Эта выпущена — как там написано? — в сотрудничестве с Международным валютным фондом, подтверждает, что деньги не принадлежат ни одной из известных террористических организаций.
— Интерпол? — переспросил Уоррен. — Вы же с ними связались?
— Нет.
— Почему?
— Потому что на свете не существует никаких Антитеррористических сертификатов.
Лорин взгляд снова откочевал к черно-белой фотографии на стене. Ветви зашевелились. Сначала легкое содрогание, совсем слабое, она чуть не пропустила. Потом качнулись, сдвинулись, и она обернулась в испуге, глянула в окно. За окном те же ветви. Не фотография на стене — отражение.
Она снова поглядела, как ветви шевелятся в стекле.
— Это что, зеркало? — спросила она — резче, чем хотела. — А за стеклом кто? За нами смотрят?
Разговор оборвался на полуслове. Детектив постарше обернулся, не сразу поняв, о чем это она.
— Там никого нет.
Лору это не успокоило.
— Это что — тайный допрос? За нами наблюдают?
— Мэм, — сказала Роудз, — за стеклом никого нет. Это окно в коридор. Мы не допрашиваем, мы беседуем . И даже не в этом дело. Честно говоря, сегодня мы собрались потому, что нас изводит ваш брат. Подает жалобы — дескать, мы мало работаем, не ловим тех, кто развел вашего отца. Ваш брат хотел увидеть «улики». Они перед вами.
— Блин, Лора, — прошептал Уоррен. — Угомонись.
— Это ты мне советуешь угомониться? Ты? Вот кто бы говорил.
— Лора, миленькая. — Это их мать. — Дай людям поработать. Никто не смотрит. Это просто окно.
— А похоже на зеркало.
Детективы всё передавали бумаги через стол. Бризбуа наблюдал за Лорой, смотрел, как в тревоге и напряжении каменеют ее губы; затем тихонько скользнул с кресла, обогнул стол, подошел к окну. Опустил жалюзи. И отражение исчезло. Зеркало превратилось в окошко. В окошке проступил коридор. Пустой.
И в самом деле: никто не смотрел. Не было никого за стеклом.
38
Когда-то на рынке Старого города завершался сахарский торговый путь, и даже сейчас в окрестностях на привязи бродили редкие верблюды, ноги врастопырку. Пряности и зерна всех цветов радуги, шишковатые коренья и лекарственные травы, горы арахиса и проса на плетеных подносах, под зонтиками, чтоб злое солнце не попортило товар. Вот где ей самое место.
По рынку ходили женщины, балансируя полными корзинами на головах, грубыми джутовыми мешками; женщины и их грузы чуть не лопались от достатка, от выгоды. Девушка завидовала богатству торговок, уверенной качке их бедер.
Проходы петляли, путались, лабиринт, казалось, извивался как живой. Щербатые улыбки, негромкие смешки. Она шла, а по сторонам разыгрывались междоусобицы — воздух между ларьками полнился оскорблениями торговок-конкуренток, в жаркой перебранке взлетали, мелькали руки. Споры — это забава. Быстро собиралась толпа, и никто не замечал, как девушка скользила мимо.
Седла фула, кожаные упряжи, отделанные серебром. Прилавки ломились от товаров. Просо и гвинейское сорго. Высоченные курганы ямса, пирамиды апельсинов с Бенуэ. Кассетные магнитофоны, музыка режет уши. Великолепные горы резиновых вьетнамок, стойки пластмассовых солнечных очков. Какое изобилие.
По шатким мосткам она переходила забитые мусором сточные канавы. Вдоль дороги выстроились забегаловки. Мясницкие прилавки, забрызганные кровью и усеянные мухами. Мальчишки, истекая по́том, вертят шампуры, жарят кузнечиков. Она миновала стойки килиши — мясо в корке красного перца вялится под солнцем, восхитительно даже на вид. Она продралась мимо продавцов фате с их супами, густыми от кускуса. Женщины помешивали в бурлящих котлах эфо элегуси — пар отдавал овощами и арбузными семечками, — а в очагах кипели семовита и перечная похлебка. От голода кружилась голова, все тело ныло мечтой о горстке амалы.
На площади за продуктовыми лавками акробаты балансировали на лезвиях мачете. Придерживая канистру, она протолкалась ближе. Там, где акробаты, кидают монетки, а где их кидают, там и теряют. Гуттаперчевые люди напрашивались на аплодисменты — юноши стояли, небрежно закинув ногу себе на плечи, будто шарфик, и так же небрежно глотали огонь, пускали огненные струи над головами зрителей. Грохот медных тарелок добавлял зрелищу азарта. Она отвела глаза, принялась разглядывать толпу.
А в толпе, под ногами в сандалиях — смятая купюра. Двадцатка найр, не меньше. Может, если притвориться, что споткнулась, уронить канистру, нагнуться за ней, протянуть руку…
Воровство или нищебродство? Она поглядела на свою правую руку, вообразила, что руки больше нет.
И тут поняла, что за ней наблюдают.
Оглянулась, совсем близко увидела одного из стражников эмира — алый тюрбан, на солнце пропеченное лицо. Посмотрел, как она смотрит на упавшие деньги, и двинулся к ней. Пыльное облако невидимости, в которое она так старательно куталась, вдруг улетело, точно песок под харматаном. Она отвернулась, хотела было протолкаться прочь, услышала, как стражник ее зовет, и снова обернулась, задыхаясь от ужаса. Но когда их взгляды встретились, в пожелтевших глазах его не было гнева. Он покосился на найру. Ногой подтолкнул к ней мятую бумажку и с густым замфарским акцентом произнес:
— Ты что-то уронила.
Вообще-то, это грубость — толкать предметы ногами, но сейчас, здесь, в толпе это что угодно, только не грубость. Он понимал, и она понимала. Он кивнул — мол, давай бери, и она нагнулась, почти опустилась на колени, схватила деньги, прошептала:
— На годе,[15] — и исчезла в толчее.
Она скорчилась в подворотне, из кармана вытащила остальные засаленные купюры, разгладила на ладони. Даже с монетками, собранными у мечети, сытно поесть не выйдет. Но хватит на яйцо и, может, мисочку фура да ноно, йогурта с пшеном и имбирем. Женщина в ларьке зачерпнула чуток, подождала, пока девушка доест, забрала миску. На вкус — как саванна после дождя. Йогурт для ребенка, пшено для ходьбы, имбирь для храбрости.
И когда она уже было решила, что выкрутится, останется, пожалуй, в Зарии, выпросит грязную работу где-нибудь в рыночном ларьке, неподалеку раздался голос. Мужской, и спрашивал он:
— Беде? Бери-бери?