с какой легкостью. И не только рабочих. Любой иностранец — потенциальная добыча. Нефть, похищения и четыре-девятнадцать — три нигерийские индустрии, которые растут быстрее всего. И зачастую пересекаются. На этом топливе работает вся нигерийская экономика.
«Буквально», — подумала Лора.
— Лагос вот здесь. — Детектив пальцем провел по побережью. — Не в Дельте, но побережье то же. Имя городу дали португальцы. Означает «болото», «стоячая вода», что-то в этом духе. Весь этот отрезок побережья раньше назывался Невольничий берег. Уже тогда было опасно. Первые путешественники на картах предупреждения писали: «Многие вошли, немногие вышли». А сейчас, если поедешь, начнешь вопросы задавать, любопытствовать, скорее всего, окажешься в Лагосской лагуне, и лицо у тебя будет очень удивленное. Если кому взбрело в голову прокатиться в Нигерию, потери свои возместить, я только одно могу сказать: не стоит.
И Лора поняла, что означает пустой коридор за стеклом. Детективы не солгали. Никто не смотрел. А почему? Потому что не будет никакого расследования, продолжения не предвидится. Они уже положили папу под сукно. И теперь объясняют нам почему.
Она посмотрела на Сола:
— Денег не вернешь.
Тот кивнул.
Денег не вернешь. И отца тоже.
— И никого не арестуют?
— Направим, что есть, в королевскую конную, они зафиксируют. Вам честно сказать? Больше тут ничего не сделаешь.
Сержант Бризбуа наблюдал за Лориным лицом. Заговорил мягко.
— Никого, — сказал он, — не арестуют.
41
После ливней в Лагосе парит. В такие ночи к коже липнет даже шелк.
Кладбищенская улица четко прорезает континентальную часть Лагоса. К югу от автострады Бадагри, мимо Дворца Королей и мечети, резко сворачивает, рассекает переулки и вновь впадает в автостраду. Отрезая тем самым внушительный кус земли: на одном конце интернет-кафе Фестак-тауна, на другом — мосты Лагосской лагуны.
Все надгробия, какие еще стояли вдоль Кладбищенской, давно потерялись, попрятались за хаосом бензоколонок и пристройками к многоэтажкам. Но если знать, куда смотреть, — мимо детского сада Айоделе, где улица вдруг сворачивает, но до пересечения с Одофин — увидишь высокую стену и кованые ворота. Эту глыбу побеленного бетона с мавзолейными вратами легко принять за вход на то самое кладбище. Ан нет. Это ворота Международного делового экспортного клуба, хоть он и не обозначен как таковой. Да и вообще никак не обозначен.
Уинстон подождал, пока худой человек с глазами как болото позвонит, затем повернулся к камерам слежения.
Щелкнули кулачки — открыто. А внутри — сюрприз. Открытый двор, криво уставленный дорогими авто — усеяны каплями, отполированы до блеска, застыли в собственных отражениях. Даже в тисках сиплого страха Уинстон созерцал эту величественную автовыставку с неким даже почтением. «Ауди», «бенц», «кадиллак», «роллс»; названия марок на языке — точно сласти медовые.
Сюрприз за сюрпризом. За этим двором — другая дверь, тяжелее первой, а за ней — еще один двор. Высокие стены, ни одного окна. Брусчатка в подпалинах, тяжкая, спертая духота.
В дальней стене еще одна дверь, а за ней термитник, лабиринт смежных комнат — смежных, собственно говоря, зданий, где коридоры и повороты весьма нестройны. Худой, однако, сочился по ним с исключительной грацией. До конца коридора, поворот в следующий. В комнатах предметы искусства, африканского и не только, а в одной приемной Уинстона равнодушно, на грани презрения, томно прикрыв веки, смерили взглядом две женщины. Он им кивнул — ответа не последовало. Не моргнули даже.
Где-то — кашель. Они вошли в коридор, облицованный зеркалами, приблизились к последней двери — кашель громче. А затем — запах ментолового бальзама и что-то приторное, как перезрелые фрукты или кровь в гортани.
— Ога, сэр, я его привел.
Комната большая, освещена тускло. Большой стол. Человек, отвернувшись, кашляет в платок. При каждой судороге, каждом вздохе плечи каменеют под белой рубашкой. В конце концов голос — слабый. Сильный. Такой и сякой. Взмах руки, по-прежнему спиной к визитерам.
— Садись, садись. — И затем: — Тунде, — ибо так звали худого с глазами как болото, — принеси пацану чего-нибудь холодненького.
Тунде выскользнул из комнаты, а Уинстон сел. Стол — обширная плита полированного дерева, в полумраке блестит.
Хозяин наконец развернулся к Уинстону:
— Ел сегодня? — Лицо как кулак. Глаза красные.
Уинстон кивнул, выдавил улыбку:
— Да, сэр. Спасибо, что спросили.
— Имя мое — Иронси-Эгобия. Меня называют ога, но «мистера» вполне достаточно, будь добр. Я не ценитель любезностей и за формальностями не гоняюсь. Что-то ты напряженный. Будь добр, расслабься.
— Благодарю вас, сэр. — И Уинстон чуточку расслабил плечи.
— Я тебе представился. А ты мне нет.
— Адам, сэр.
— А, первый человек. Удачный выбор. Ты зачастил в мои кафе, Адам. Всегда даешь на чай — не слишком много, но и не очень скупо. На чай даешь… аккуратно. Никогда не шумишь, всегда вежливый. И не водишься со спамерами. Из чего я делаю вывод, что у тебя имеется образование.
— Да, сэр.
— Колледж?
— Университет.
— В Лагосе?
— Да, сэр. — Ложь. Не в Лагосе, но все-таки образование имеется.
— Ага. — Иронси-Эгобия скривил губы. — Родители, значит, гордятся?
— Надо думать…
Иронси-Эгобия откатился в кресле подальше, прикрыл рот платком, закашлял, выворачивая легкие наизнанку, и кашлял так сильно и так долго, что, когда вновь повернулся к Уинстону, весь был в испарине. На платке осталась кровь; Уинстон сделал вид, что не заметил.
Опять возник Тунде — и так же беззвучно; на подносе — стаканы лимонада и серебряная чаша с крупными ледышками. Чашу Тунде передал ога, а тот взял со стола пестик для льда — письма он им, что ли, открывал? Иронси-Эгобия потыкал в ледышку, уронил осколки в стакан Уинстона — а несколько секунд назад этими пальцами отирал выхарканную кровь.
«Нечего мяться. Пей».
— Спасибо, сэр, — сказал Уинстон, поднося стакан к губам. Допив, вытер рот. — Очень освежает.
— Вот у меня тут пестик, — сказал Иронси-Эгобия. — Нынче кубики замораживают в холодильнике — кому они нужны, эти пестики? Почему их еще выпускают? Чистая показуха, вроде туши и перьев. Теперь пестик для льда — просто символ статуса. И оружие. Как и перо. — Он улыбнулся, приглашая Уинстона улыбнуться вместе с ним.
Пестик в руке Иронси-Эгобии разросся, замаячил грозно.
— Я сам из дельты Нигера, — сказал Иронси-Эгобия. — Но вырос в Старом Калабаре, у иезуитов, среди игбо. Красивый город. Знаешь Калабар?
— Никогда не бывал на востоке, сэр. Но Калабар знаю. Если не ошибаюсь, бывшая португальская колония?
— Именно. Меня зовут — если по-настоящему — Михаил, как архангела. И даже это не мое имя. Мне его подарили братья в семинарии. Хочешь правду? Я и не помню, как меня по-настоящему зовут. — Он засмеялся — и смеялся, пока не закашлялся. Потом, ухмыляясь, с повлажневшими глазами, прибавил: — Смешно? Мальчик из христианской семинарии забыл свое христианское имя.
— Я… я даже не знаю. — Уинстон глянул на Тунде, но тот ни намеком не выдал, надо ли Уинстону посмеяться.
— Иронси-Эгобия — имя, которое я себе взял сам. Укрепить решимость, приманить удачу. Честолюбие вознаградить.
«Эгобия» — это на йоруба, языке, на котором Уинстон говорил с дедушкой и бабушкой. «Эго» — «деньги», «бия» — «приди». «Эгобия» — скорее заклинание, чем взаправдашнее имя. «Придите, деньги».
А «Иронси»?
— В честь генерала, — пояснил Иронси-Эгобия. — Крепкая кость. Сильный человек, вождь.
Это у нас генерал, пришедший к власти после январского переворота в 1966-м, — переворота, в результате которого премьер-министр Нигерии был убит, а премьеры штатов посажены за решетку. Спустя полгода случился новый переворот, генерала свергли, похитили, пытали и убили. Одни говорили, что его привязали к «лендроверу» и таскали, пока не умер. Другие — что он был казнен, как подобает военному, одним выстрелом в голову. Третьи — что он умер в разгуле беспорядочной стрельбы, превратившей его тело в кровавую кашу.[16]
До этого рывка к вершинам власти им восхищалась королева Елизавета, он командовал нигерийским экспедиционным корпусом в Конго. Уинстон видел фотографии генерала — точнее, королевы с генералом: ее величество путешествовала по Нигерии, до всех этих переворотов и перепереворотов, когда Нигерия еще входила в Британскую империю. Как раз в том году в Дельте нашли нефть. Может, отсюда и имя Иронси-Эгобии. Уинстон видел знаменитый снимок на комоде в родительской гостиной, в красивой гладкой рамке красного дерева, и лицо генерала Иронси прекрасно помнил.
— Имя течет, как пальмовое вино, согласись. Иронси-Эгобия.
Власть. Деньги. Магия.
— Это правда, — сказал Уинстон, слабея.
— Генерал Иронси был игбо. Слово «эгобия» — на йоруба. Их связывает дефис. Вот там я и живу, понимаешь? В дефисе. Там и обитаю. Я приехал в Лагос пацаном, хотел отыскать свою дорогу в этой комнате смеха. — Иронси-Эгобия улыбнулся. — Но выхода не нашел. Куда ни погляжу — мое лицо, мой голод. Тогда я стал искать молоток. И отыскал. Учился у председателя, у самого Убы.[17] Научился всему, чему он мог научить, и не только. Научился, как не попадаться. Я был знаком с Анини еще до того, как его поймали.[18] Я был на побегушках у Тафы, когда тот был генерал-инспектором полиции и еще не стал генерал-инспектором воров.[19] А когда Тафу взяли, я ушел в те воды, где помутнее. Пробовал когда-нибудь острогой забить рыбу в мутной воде? Очень трудно. Когда Эммануэль Нвуде развел бразильские банки на миллионы,[20] я об этом узнал первым. И когда вокруг Нвуде стали сжимать кольцо, я тоже узнал — раньше его. — Иронси-Эгобия вытянулся в кресле, заложил руки за голову, словно впервые задумавшись над вопросом: — Как мне это удалось? Я выжил, а другие споткнулись и упали — как? Как я, полукровка, полуигбо, полуиджо, сирота из мангровых болот, одержал победу в столь…